Читаем Африка полностью

Машка из машбюро выходит замуж через месяц. Наш отдел купил ей шлепанцы в виде крыс, с отвислыми ушами и милыми рожицами. Я немедленно хочу такие же, и шлепанцы срочно упаковывают в шуршащую бумагу, пряча от моего хищного взгляда. Дусик защитил диссертацию, и вот уже два дня на моем столе лежит официальное предложение руки и сердца. В этом году их поступит еще два; а всего он сочиняет четыре таких опуса в год и приносит каждого первого числа нового сезона. Очень удобно. Такая педантичность дает мне возможность не встречаться с ним лично, а ему не выслушивать очередной отказ, высказанный в несколько оскорбительной манере. Я уже устала за пять лет, хотя и тешу себя сознанием того, что в некотором роде являюсь чьей-то музой. Дусик уверен, что я отвергаю его из-за недостаточно солидного общественного положения, а посему принимает соответственные меры. Он поднапрягся и выдал за пять лет две вполне сносные работы. Скоро станет академиком.

Пал Палыч Знаменский — а сколько ему пришлось вытерпеть из-за этого имени! — раз даже хотел менять оптом имя, отчество и фамилию, но не позволили, так как заподозрили что-то криминальное — уходит на пенсию. Мы его очень любим, но не боимся потерять. Он так же постоянен в своих привычках, как Дусик. Уходит на пенсию раз в году. И тут же меняет решение.

Меня повысили… Этого не может быть, но приказ существует, денег выдали больше; и я начинаю усиленно думать об Африке — как это может быть связано? Просто, как укол в пятую точку от головной боли скажите, какая связь.

Множество мелких новостей не пригодно для упоминания вслух, и существует только для служебного пользования. Когда я окончательно убеждаюсь в том, что все прочно запечатлели в памяти мой светлый образ, я поднимаюсь, и с лицемерным вздохом заявляю, что жаль, но нужно уже бежать. Работать, то бишь — творить, как говорит пан Копыхальский.

Сеточка идет провожать меня и заодно обрести два-три килограмма мяса и новые туфельки. Я откровенно, по-пуделиному, радуюсь. Потому что питаю к Сеточке явную слабость.

Конечно, конечно, когда-то ее звали Светочка. Я еще помню то блаженное время. Но потом, когда наступила эпоха ярких, заграничных кульков с ручками и конкретными изображениями: натюрмортами, портретами, пейзажами, ландшафтами и братьями нашими меньшими; когда все женское население подхватило это начинание и стало таскать продукты и покупки исключительно в этих пестрых емкостях, Сеточка продолжала носить в изящной сумочке одну-две авоськи. И где она их брала? В общем, думаю, ясно, почему в отделе как-то сама собой стала с трудом произноситься буква «в» в ее имени, пока не умерла естественной смертью.

Сеточка — единственная из сотрудниц и подруг, посвященная в извилистые и запутанные ходы моей судьбы. И поэтому я торопливо рассказываю ей и об Африке, и о сне Таси Карповны, и о чуде цвета индиго. Надо отдать ей должное, Сеточка не только хороший слушатель, но еще и внимательный. Она с каким-то маниакальным упорством коллекционирует и запоминает все мои рассказы, а потому быстрее, чем я сама вникает в суть дела. В ту часть сути, которая касается цвета индиго.

— Лохматый, говоришь. В джинсах… Первая любовь!

— Это неправда, — слабо сопротивляюсь я, — не было у меня никакой-такой первой любви. Я лишена этого счастья, любить не умею. Кому об этом не знать, как тебе?

— Ой ли, — качает головой Сеточка.

На самом деле, она права. Но самой себе я в этом никогда не признаюсь. Лучше кому-нибудь другому. Было, было дело. Сознаюсь. И осень была с золотыми листьями и ароматным шуршанием в парке, когда граблями сгребают ненужное, бросовое золото, валят в кучи и поджигают с дымом. И воздух, заполненный признаниями, ставший невыносимо сладким от его обожающего взгляда; и все как полагается — ношение на руках, стояние на коленях; и первый поцелуй, неумелый, какой-то лохматый и вкусный, словно хризантема во рту. Ну, и глупости, совершенные обоими.

Потом мы еще встречались, но то, что было предано, пусть и по незнанию, не простило и не отпустило, как болит отрезанная рука к дождю. Бывает…

— И,конечно, нельзя сказать два лишних слова, — негодует Сеточка.

— Лишнее, оно потому и лишнее, что лучше не говорить, философски пожимаю я плечами.

Какой-то прохожий в солидно-дорогом костюме с правильно вшитыми рукавами (вот редкость!) бросает на меня плотоядно-восторженный взгляд. Делает маленький такой шажок в нашу сторону, но я решительно волоку упирающуюся Сеточку прочь. Она замужем, и удачно. А я, я не в настроении.

— Ну и дура, — произносит Сеточка.

Кажется, она уже отчаялась убедить меня совершить две вещи: купить себе наконец пристойную отдельную квартиру со всеми удобствами и выйти замуж. О родить ребенка она и не заикается.

— Даже не дура, — не обижаюсь я. — Скучно.

Это я по поводу поклонника. А что касается квартиры, то как представлю себе жизнь вдали от копыхальских котлет, снов Таси и Миси Карповны и контральто Полины… Нет, это точно не жизнь.