Читаем Африка полностью

Наша ванная похожа на поэму сбрендившего гения. Она огромна и необъятна, как загрязненный химическими отходами океан. В ней все течет и все изменяется: отваливается пластами вечно сырая штукатурка, постоянно заклинивает кран горячей воды. Правда, кран с холодной водой тоже вторую неделю находится при последнем издыхании, но это уже стабильная агония, и мы к ней привыкли. Странного вида тряпочки замещают тут все технические новшества последних десятилетий; а желтый, как луна или сыр, кафель… Когда-то он здесь был, это точно.

Сама ванная спорит глубиной с Байкалом, объемами — с озером Чад, а вот возможность поплавать в ней приблизительно такая же, как в мираже, в пустыне Гоби. И все помещение сплошь заставлено тазами и тазиками разных форм и цветов, которые все соседи упоенно ссужают друг другу в период больших стирок или консервации.

— Я творил сегодня ночью, — сообщает мне пан Копыхальский, вытирая мокрую голову огромным ярко-оранжевым полотенцем. — А утром нажарил котлет. Ступайте, паненка, поешьте, а я почитаю Вам свой опус. Это не Мицкевич, но уже и не Тувим.

В скобках нужно отметить, что Тувим олицетворяет собой нижнюю границу его творчества. Я бы отказалась, но это нанесет серьезную травму его ранимой душе. Да и котлеты пану Копыхальскому удаются гораздо лучше, чем все остальное. Вот если бы он открыл кооперативное кафе… Но нет-нет, его бы атаковали мафиози всех рангов. Это как наркотик, один раз съешь, а потом уже никогда не меняешь квартиру, чтобы быть поближе к этому великому кулинару.

Я счастлива тем, что стихотворение оказалось небольшим, и даже сносным.

— Вы приняли это? — спрашивает пан Копыхальский, — В душу? Еще глубже?

— М-м, конечно, — отвечаю я предельно честно. Я глубоко убеждена в том, что желудок лежит глубже, чем душа. — Восхитительно.

Теперь я могу идти на то, что раньше называли службой.

— Выпейте филиджаночку кавы! — кричит мне вслед пан Копыхальский.

Но я всем телом изображаю отрицание: силы нужно беречь, впереди теплая встреча с сотрудниками. А у меня иногда возникает впечатление, что наша фирма не производит ничего, кроме пустых чашек из-под черного кофе, с сахаром или без оного.

— Тонечка! Тося! — доносится из недр нашей коммунальной пещеры. — Добрый день, птичка моя! У Вас еще сохранилась та помада от «Ланкома» карминового цвета? Она мне необходима теперь же, и больше, чем воздух.

Это Полина. Она артистка, контральто, концерты, филармонии, консерватории, букеты, необъятный бюст… Вот-вот, сначала входит бюст, затем уже Полина. Глядя на Руслану Пысанку, она скептически хмыкает. Но до Монсератт Кабалье ей еще далеко, особенно в плане вокала. Но уже близко к Марии Каллас — особенно, в личной жизни. С той только разницей, что бросил ее не миллиардер Онассис, а личность гораздо более скромная, но демонически притягательная. Откровенно говоря, я его ненавижу, за то, что он оставил Полину в ее непереносимом, удушливом, тоскливом одиночестве, потому что теперь мне приходится выслушивать подробнейший отчет об их совместном проживании как минимум три раза в неделю, и каждый раз со всеми подробностями.

Пробегая мимо ее комнаты, я просовываю помаду в приоткрытую дверь. С обратной стороны в нее цепляются мертвой хваткой.

Теперь главное — миновать двух старушек-сестричек. Их зовут Тася Карповна и Мися Карповна, то есть Таисия и Мелисса. Их мама читала романы, а пострадали дочери. Мы все расплачиваемся за родительские грехи, и, очевидно, в отместку совершаем кучу собственных. Так что нашим детям тоже не приходится скучать.

Тасе и Мисе Карповнам снятся вещие и — страшно сказать пророческие сны. А потом они пересказывают их во всех анатомических подробностях и старательно толкуют. Чаще всего, старушки оказываются правы. Но сегодня мне не интересно, что меня ждет. Мне нужно во что бы то ни стало попасть на работу, и я пробьюсь сквозь все заслоны, любой ценой.

Мися Карповна ловко ухватывает меня за край пиджака (когда на мне — Карден за семьсот баксов, но вообще тряпка из сэконд-хэнда за одиннадцать гривен и еще 36 копеек), когда желанная входная дверь была так близка и свобода казалась реальной.

— Тося, — внушительно произносит она, кивая в такт еще несказанным словам седой и тщательно причесанной головкой. — Тося, Тасеньке снился сон про тебя, деточка…

Кажется, я забыла сказать, что сестрички смотрят вещие сны исключительно для блага окружающих.

— Что-то про Африку. Стой, и не рвись у меня из рук. Я и сама вижу, что ты торопишься, но сон очень важный, так что выслушай.

В отличие от многих старушек, стремящихся поболтать о чем угодно, лишь бы утолить тоску, Тася и Мися Карповны приносят реальную пользу предупреждают о грозящих несчастьях, возвещают скорое появление денег в кошельке и даже покупают на всю квартиру кефир и хлеб. Все равно, молодежь что-нибудь забудет.