— Но она жила вместе с вами, — заметил он; тут я тоже не нашёлся, что ответить. Получалось как-то неловко. Что я мог поделать? Я стал бессовестно сочинять даты, места — всё, что он спрашивал. Придуманная жизнь. Я чувствовал, что тётя Корки была бы не против. Доктор удовлетворённо, чуть ли не насвистывая, заполнял графу за графой. Но вот мы подошли к щекотливому пункту: «причина смерти», и он снова затосковал, стал сосать ручку, ёрзать на стуле, вздыхать и хлопать глазами, точно студент на экзамене, к которому плохо подготовился. За помощью он обратился опять же ко мне. Я скромно предложил «сердечную недостаточность». Он подумал и не согласился: «Нужно что-то более конкретное». Мы оба задумались. Он рассматривал потолок, я уставился в пол. Следующее моё предложение было — «удар». Доктор и к нему отнёсся скептически, но я настаивал. «Ну ладно, — сказал он, — пусть будет удар». Ещё немного помявшись, он нахмурил брови, склонился над бланком и после всех треволнений всё-таки наконец вписал это слово, а потом откинулся на спинку стула с видом даже слегка недовольным и обиженным, словно решал кроссворд, а последнее слово угадал вместо него я. Готовым документом он помахал у меня перед глазами, как будто собирался показать фокус с исчезновением; я попробовал было разобрать его подпись, но не успел. Но вот он упрятал оформленное свидетельство к себе в саквояж, и мы оба неловко встали, похлопывая себя по карманам и озираясь в поисках неизвестно чего. Чувствовалось, что он хочет ещё что-то сказать. Внезапно он схватил мою руку, сжал между ладонями, взволнованно тряхнул. «Сочувствую вам, — произнёс он, стараясь глядеть поверх моего плеча, — в вашем горе». Сказал так, словно… словно я действительно понёс тяжёлую утрату; словно я и правда в горе. С чего это он взял? Я в смятении вытаращил на него глаза. А потом, ни слова не говоря, повернулся и вышел. Поразительно, как сказал бы Морден.

На улице непогожая ночь набросилась на меня со всех сторон. Чёрный дождь перечёркивал лучи фонаря, раскачивающегося над входом в приёмный покой, автомобильная стоянка рябила водой. На шоссе ветер шлёпал огромными ладонями по мокрому гудрону, за автомобилями тянулись хвосты белой пены. Поймать такси долго не удавалось. Тот, что наконец подобрал меня, был сутулый и в шляпе, он напомнил мне таксиста, который вёз меня в «Кипарисы» за тётей Корки, может быть, это вообще был тот же самый человек, вполне это допускаю. В совсем вдруг опустевшей квартире я повалился на кушетку — смогу ли я снова когда-нибудь лечь на кровать? — и заснул неспокойным, урывистым сном, всё время слыша сквозь забытьё, как причитает по тёте Корки ночной ветер. Мне приснилось, что она пришла ко мне, спокойно села рядом, сложив на коленях крупные трудовые ладони, и много всего порассказала, только я потом ничего не мог вспомнить. Когда я проснулся, утренняя поздняя заря уже погасла. Мир снаружи казался заспанным и встрёпанным после бурной ночи. Меня охватило странное, нездоровое, лихорадочное веселье; я чувствовал себя лёгким и полым, как выеденный и выскобленный горшок. В спальню я предпочёл не заходить, в ванной было не лучше. Бреясь дрожащей рукой, я порезался. Я хотел увидеться с тобой. И это было всё, о чём я мог думать: мне надо увидеться с тобой.

7. АКИД И ГАЛАТЕЯ, 1677

Ян Вайбель (1630–1690)

Холст, масло, 18 х 27 ¹/₂ дюймов (45,8 х 69,9 см)