Читаем Афина полностью

Весь дрожа после этих переговоров, я снова помчался наверх. Из открытой двери квартиры раздавался тёткин голос, и снизу вверх по спине и поперёк лопаток у меня побежали мурашки. С кем она разговаривает? Обмирая, я вошёл в квартиру, закрыл за собой дверь, подкрался на цыпочках к спальне. Я решил, если там Папаня, каким-то образом проскользнувший наверх, пока я говорил по телефону, тогда я убью его. Я уже воображал, как подбираюсь к нему сзади с кочергой в руке и… Но в спальне никого не оказалось, одна тётя Корки лежала на спине и рассуждала, обращаясь к потолку. Глаза её были открыты, но смотрели всё с тем же отдалённым, озабоченным выражением. Ветер захлопнул дверь, говорила она, вдруг поднялся среди ночи страшный ветер, и дверь захлопнулась. Говорила она испуганно, словно об ужасном стихийном бедствии. Мне представилась жуткая картина: тёмные предметы мебели затаились, припав к полу между блёклыми бликами света, бидермейеровские напольные часы мерно прищёлкивают длинным языком, и вдруг — движение, переполох, словно прошёл какой-то слух, сильный порыв ветра, и дверь с размаху захлопывается, как ловушка. Крупная тёткина кисть лежала поверх одеяла и слабо подёргивалась. Я взял её руку: она была холодная и сухая, и при этом почему-то скользкая. Мне казалось, что я сижу тут уже много часов, но день за окном почему-то всё не проходил, небо стояло высоким куполом дымчатого света. Я отошёл к окну и стал смотреть вниз на спутанные тени сада, думая о тех бессчётных таинственных жизнях, что под ними скопились. А по небу ветер разметал стаю грачей, будто обрывки чёрной бумаги. Я прижал лоб к холодному стеклу — в стекле тоже чувствовалась тихая пульсация. Подкрадывалась ночь. Я не узнавал сам себя. У меня за спиной скулила старуха. Я стал прохаживаться взад-вперёд по комнате, шёпотом считая шаги. Один, два, три, четыре, пять, шесть, поворот. Отчего-то время здесь странно медлило — день-то уже, конечно, кончился, но небо продолжало тихо тлеть. Тётя Корки неподвижно лежала на спине с закрытыми глазами, точно надгробное изваяние самой себя, здесь и одновременно не здесь. Мне захотелось громко произнести хоть одно слово, услышать собственный голос, но не приходило в голову, что сказать, и к тому же я стеснялся. Странное одиночество. Один, два, три, четыре, пять, шесть, поворот.

Эти полчаса я помню удивительно ярко и отчётливо. Ничего не происходило — совершенно ничего, как бывает, когда подымаешься в лифте или ждёшь какого-то известия, а оно всё не поступает, — но при этом у меня было ощущение, будто совершается нечто большое, настолько огромное, что его не замечаешь, вроде поворота Земли навстречу ночи. Я словно проходил ритуальное испытание или обряд очищения: тени, одиночество, грачиный грай, спящая старуха и я, вышагивающий взад-вперёд в густеющем сумраке. Когда наконец внизу непривычно протяжной, пронзительной трелью прозвенел звонок, мне послышалась в нём настойчивая литургическая нота.

Я открыл входную дверь, и доктор Муттер боком, торопливо проскользнул внутрь, словно какой-нибудь шпион или человек, спасающийся от погони. Долговязый и несуразный, с маленькой, аккуратно вылепленной головой на длинном стебле шеи, он напоминал тех горемык, что в последнем классе средней школы вдруг вымахивают футов до шести — сплошные запястья, колени и костлявые страдания. У него была привычка, как миссис Хаддон, разговаривая, смотреть вбок, будто вдруг вспомнил что-то ужасное совсем из другой области. Доктор озабоченно пожал мне руку, глядя на стену повыше моего плеча, и усталыми шагами поднялся вслед за мною по лестнице, вздыхая и что-то тихо говоря, только непонятно, мне или самому себе. В спальне я сразу включил верхний свет, и он минуту постоял на пороге, сутулый, с докторским чемоданчиком в руке, разглядывая тётю Корки на расстоянии. Потом просунул скрюченный палец под воротничок — это уже скорее как Хэккет, — оттянул, вздёрнул подбородок, скривил рот и судорожно сглотнул. «Хм-м-м», — промычал он неопределённо. Тётя Корки, пепельно-бледная, заметно усохла, пока я ходил открывать дверь. Нелепый златокудрый парик по-прежнему был у неё на голове. Доктор Муттер опустил ей ладонь на лоб и снова произнёс: «Хм-м-м!» — вложив в это междометие больше озабоченности, чем в первый раз, и нахмурил брови, как полагается в их профессии. Я ждал, но больше ничего не последовало. Тогда я сам, с некоторым раздражением, сообщил ему, что по-моему, она сломала ногу. Он словно не слышал.

Обернувшись ко мне и глядя на окно у меня за спиной, он объявил: