Читаем Адольф Гитлер. Том 3 полностью

Нужно знать весь этот фон, чтобы понять фиктивный характер наступления Штайнера, на которое Гитлер возлагал такие далеко идущие надежды: «Вот увидите, — заявил он Коллеру, — русские потерпят у ворот Берлина самое большое поражение, самое кровавое поражение в своей истории». В течение всей первой половины следующего дня он нервно и со все возрастающим отчаянием ожидал известий о ходе операций; в три часа, к началу совещания, посвящённого обсуждению обстановки, никакого донесения от Штайнера всё ещё не было, но зато стало ясно: вчерашние распоряжения так запутали и оголили фронт, что Красная Армия смогла прорвать внешнее оборонительное кольцо на севере Берлина и её передовые танковые части ворвались в город. Наступление Штайнера так никогда и не состоялось.

А на обсуждении обстановки разразилась буря, сделавшая это совещание 22 апреля памятным событием. После короткого, задумчивого молчания, не в силах справиться со своими беспредельно обманутыми надеждами, Гитлер начал бушевать. Это было что-то вроде глобального обвинения всего мира в трусости, подлости и измене. Его осипший в последние месяцы почти до шёпота голос ещё раз обрёл что-то от своей силы. Привлечённые шумом, в проходах и на лестницах столпились обитатели бункера, а он кричал, что все оставили его в беде. Он проклинал армию, говорил о коррупции, слабости, лжи. Вот уже сколько лет его окружают предатели и трусы. При этом он потрясал кулаками, слёзы бежали по его щекам, и, как это бывало всегда, когда в его жизни случались крупные катастрофы, сопровождаемые исчезновением чар, вместе с одним-единственным, истерическим, доведённым до верхнего предела ожиданием для него рухнуло всё. Теперь всё кончено, сказал он; больше предпринять он ничего не может, остаётся одна только смерть; он встретит её здесь, в городе; кто хочет, может пробиваться на юг, сам же он останется на своём посту в Берлине. Все протесты и просьбы окружающих, которые снова обрели дар речи, когда Гитлер в изнеможении умолк, были им отвергнуты: он не позволит себя тащить ещё куда-то, ему не следовало бы в своё время покидать «Волчье логово». Попытки уговоров, предпринятые по телефону Гиммлером и Дёницем, остались безрезультатными, Риббентропа он просто не захотел выслушать. Вместо этого он вновь заявил, что останется в Берлине и встретит смерть на ступенях рейхсканцелярии. Захваченный такой столь же драматичной, сколь и святотатственной картиной, он, по свидетельству одного очевидца, повторил это десять или двадцать раз. Продиктовав текст телеграммы со своим решением о том, что берёт оборону города лично на себя, он закрыл совещание. Было восемь часов вечера. Все участники были потрясены и измотаны[699].

Позднее, в личных покоях Гитлера и в узком кругу, дебаты вспыхнули ещё раз. Сначала Гитлер вызвал Геббельса и предложил ему переселиться со всей семьёй в фюрерский бункер. Затем он стал просматривать свои личные бумаги и, как обычно, когда решение уже было принято, распоряжался быстро, без колебаний. Приказав сжечь документы, он предложил Кейтелю и Йодлю отправиться в Берхтесгаден, их же просьбы об отдаче оперативных приказов были им отклонены. В ответ на их новые настояния он заявил, подчеркнув неизменность своего решения: «Я никогда не покину Берлин — никогда!» Какое-то время оба офицера независимо друг от друга даже раздумывали, не следует ли им силой вывезти Гитлера из бункера и переправить в «Альпийскую крепость», однако эта идея была невыполнимой. После этого Кейтель отправился в расположенный примерно в шестидесяти километрах юго-западнее Берлина, в лесничестве «Старая пещера» штаб армии Венка, которая стала в оставшиеся дни ещё раз предметом преувеличенных надежд, а Йодль несколько часов спустя так рассказывал о состоявшейся беседе: