Читаем Ад - это космос полностью

– Очень может быть. Ты действительно думаешь, что можно прожить один день в таком виде и не сбрендить? О да, соглашусь с тобой, я безумен. Но по сравнению с кораблем я нахожусь в здравом рассудке. Она – подлинное мерило самого дерьмового безумия.

– Значит, Соллис была права. Оставь разумную машину в одиночестве, и она выест себе мозги изнутри.

– Может быть, и так. Но эта штука – не результат одиночества. «Найтингейл» свихнулась задолго до того, как попала сюда. И знаешь, что послужило причиной? Та маленькая войнушка, которую мы устроили на Крае Неба. Они построили этот корабль и вложили в него мозги ангела. Разум, предназначенный для исцеления, сострадания и доброты. Ну и на хрена это надо проклятой машине? Она была рассчитана на то, чтобы бескорыстно заботиться о нас день за днем. День за днем! И этой работой она приносила чертовскую пользу. Какое‑то время по крайней мере.

– Значит, ты знаешь, что произошло.

– Корабль сам себя довел до безумия. В его рассудке столкнулись два конфликтующих побуждения. Он был предназначен лечить нас, облегчать нашу боль, добиваясь выздоровления. Но каждый раз благодаря его стараниям нас посылали обратно на поля сражений и вновь рвали в клочья. Корабль облегчал наши страдания только затем, чтобы мы страдали заново. Он начал чувствовать себя так, словно он соучастник этого процесса: трудолюбивое колесико огромной машины, чьей единственной целью является продолжение агонии. В конце концов «Найтингейл» решила, что больше не может быть таким колесиком.

– Значит, она вышла из игры. Что же произошло со всеми пациентами?

– Она их убила. Безболезненная эвтаназия намного лучше возвращения на войну. Для «Найтингейл» это казалось более милосердным.

– А технический персонал? А люди, которых послали отремонтировать корабль, когда он вышел из‑под контроля?

– Их также подвергли эвтаназии. Не думаю, что «Найтингейл» находила в этом удовольствие, она рассматривала их смерть как неизбежное зло. Кроме всего прочего, эта мера не позволила вновь использовать ее как космический госпиталь.

– Но она все же не убила тебя.

Сухой язык выскользнул изо рта Джекса и провел по губам.

– Она собиралась. Потом она поглубже изучила личные дела пациентов и поняла, кто я. В этот момент у нее появились другие мысли.

– Какие?

– Корабль оказался достаточно сообразительным, чтобы понять, что наибольшая проблема не ее существование – люди всегда могут построить другие космические госпитали, – а война сама по себе. Сама война. Поэтому она решила сделать что‑то с войной. Нечто позитивное. И конструктивное.

– И что же это было?

– Ты на это смотришь, малышка. Я – памятник жертвам войны. Когда «Найтингейл» начала работать надо мной – превращать меня в то, что я есть, – ей взбрело на ум, что я стану огромным художественным доказательством во плоти. «Найтингейл» предъявит меня миру, когда закончит. Ужас, который я вызову, заставит прекратить войну. Я был бы живым и дышащим аналогом картины Пикассо «Герника». Воплощенной иллюстрацией того, во что война превращает человеческие существа.

– Война окончена! Нам не нужны памятники.

– Может быть, тебе удастся объяснить это кораблю. Я думаю, беда в том, что она и в самом деле не верит в окончание войны. Ты ведь не можешь ее осуждать, так? У нее есть доступ к нашим историческим хроникам. Она знает, что не все люди выступали за прекращение огня.

– Чего ты стремишься от нее добиться? Чтобы она вернулась на Край Неба с тобой на борту?

– Именно так. Проблема в том, что корабль не хочет. Я думаю, что вполне закончен, куда уж хуже, но «Найтингейл» – она, ну, что ли, одержима стремлением к совершенству. Она постоянно меняет свое мнение. Никогда не находит, что я уже вполне хорош. Постоянно заменяет куски, какие‑то части отрезает, потом отращивает новые и пришивает их. И все это время она должна быть уверена, что я не умру. Она нашла, куда приложить свой творческий гений. Она – Микеланджело со скальпелем.

– Это звучит так, как будто ты почти гордишься тем, что она сделала.

– Ты предпочитаешь, чтобы я вопил от ужаса? Могу вопить, если хочешь. Просто через какое‑то время это надоедает.

– Ты слишком далеко зашел, Джекс. Я ошибалась, говоря о суде для военных преступников. Они передадут твое дело в ведение психиатров.

– Это было бы позором. Хотя я бы с удовольствием взглянул на их лица, когда они попробуют впихнуть меня в кабинку для дачи свидетельских показаний. Но до суда я не доберусь, так ведь? Она мне все выложила. Она отключит провода.

– Так она говорит.

– Звучит так, словно ты этому не веришь.

– Я не понимаю, зачем ей избавляться от тебя после тех усилий, которые она вложила.