Читаем 9-е января полностью

- Расходись, господа! - вполголоса говорил фельдфебель. Он ходил вдоль фронта, отодвигая людей от солдат руками и плечом, стараясь не видеть человеческих лиц.

- Почему вы не пускаете? - спрашивали его.

- Куда?

- К царю!

Фельдфебель на секунду остановился и с чувством, похожим на уныние, воскликнул:

- Да я же говорю - нет его!

- Царя нет?

- Ну да! Сказано вам нет, и - ступайте!

- Совсем нет царя? - настойчиво допрашивал иронический голос.

Фельдфебель снова остановился, поднял руку.

- За такие слова - берегись!

И другим тоном объяснил:

- В городе - нет его!

Из толпы ответили:

- Нигде нет!

- Кончился!

- Расстреляли вы его, дьяволы!

- Вы думали - народ убиваете?

- Народ - не убьешь! Его на всё хватит...

- Отойди, господа! Не разговаривай!

- Ты кто? Солдат? Что такое - солдат?

В другом месте старичок с бородкой клином воодушевлённо говорил солдатам:

- Вы - люди, мы - тоже! Сейчас вы в шинелях, завтра - в кафтанах. Работать захотите, есть понадобится. Работы нет, есть нечего. Придётся и вам, ребята, так же вот, как мы. Стрелять, значит, в вас надо будет? Убивать за то, что голодные будете, а?

Солдатам холодно. Они переминались с ноги на ногу, били подошвами о камни мостовой, тёрли уши, перебрасывая ружья из руки в руку. Слушая речи, вздыхали, двигали глазами вверх и вниз, чмокали озябшими губами, сморкались. Лица, посиневшие от холода, однообразно унылы, туповаты, солдатишки - мелкие, в рост своих винтовок с примкнутыми штыками, одиннадцатая рота 144-го Псковского полка. Некоторые из них, прищуриваясь, как бы целились во что-то, крепко стиснув зубы, должно быть, с трудом сдерживая злобу против массы людей, ради которой приходится мёрзнуть. От их серой, скучной линии веяло усталостью, тоской.

Люди, поддаваясь толчкам сзади, порою толкали солдат.

- Тиша! - негромко откликался на толчки человечек в серой шинели. Толпа всё более горячо кричала им что-то. Солдаты слушали мигая, лица кривились неопределёнными гримасами, и нечто жалкое, робкое являлось на них.

- Не трог ружо! - крикнул один из них молодому парню в мохнатой шапке. А тот тыкал солдата пальцем в грудь и говорил:

- Ты солдат, а не палач. Тебя позвали защищать Россию от врагов, а заставляют расстреливать народ... Пойми! Народ - это и есть Россия!

- Мы - не стрелям! - ответил солдат.

- Гляди - стоит Россия, русский народ! Он желает видеть своего царя...

Кто-то перебил речь, крикнув:

- Не желает!

- Что в том худого, что народ захотел поговорить с царём о своих делах? Ну, скажи, а?

- Не знаю я! - сказал солдат, сплёвывая.

Сосед его добавил:

- Не велено нам разговаривать...

Уныло вздохнул и опустил глаза.

Один солдатик вдруг ласково спросил стоявшего перед ним:

- Земляк, - не рязанский будете?

- Псковский. А что?

- Так. Я - рязанский...

И, широко улыбнувшись, зябко передёрнул плечами.

Люди колыхались перед ровной серой стеной, бились об неё, как волны реки о камни берега. Отхлынув, снова возвращались. Едва ли многие понимали, зачем они здесь, чего хотят и ждут? Ясно сознанной цели, определённого намерения не чувствовалось. Было горькое чувство обиды, возмущения, у многих - желание мести, это всех связывало, удерживало на улице, но не на кого было излить эти чувства, некому - мстить... Солдаты не возбуждали злобы, не раздражали - они были просто тупы, несчастны, иззябли, многие не могли сдержать дрожи в теле, тряслись, стучали зубами.

- С шести часов утра стоим! - говорили они. - Просто беда!

- Ложись и - помирай...

- Уйти бы вам, а? И мы бы в казармы, в тепло пошли...

- Чего вы беспокоитесь? Чего ждёте? - говорил фельдфебель.

Его слова, солидное лицо и серьёзный, уверенный тон охлаждали людей. Во всём, что он говорил, был как бы особый смысл, более глубокий, чем его простые слова.

- Нечего ждать... Только войско из-за вас страдает...

- Стрелять будете в нас? - спросил его молодой человек в башлыке.

Фельдфебель помолчал и спокойно ответил:

- Прикажут - будем!

Это вызвало взрыв укоризненных замечаний, ругательств, насмешек.

- За что? За что? - спрашивал громче всех высокий рыжий человек.

- Не слушаете приказаний начальства! - объяснил фельдфебель, потирая ухо.

Солдаты слушали говор толпы и уныло мигали. Один тихо воскликнул:

- Горячего бы чего-нибудь теперь!..

- Крови моей - хочешь? - спросил его чей-то злой, тоскливый голос.

- Я - не зверь! - угрюмо и обиженно отозвался солдат.

Много глаз смотрели в широкое, приплюснутое лицо длинной линии солдат с холодным, молчаливым любопытством, с презрением, гадливостью. Но большинство пыталось разогреть их огнём своего возбуждения, пошевелить что-то в крепко сжатых казармою сердцах, в головах, засоренных хламом казённой выучки. Большинство людей хотело что-нибудь делать, как-нибудь воплотить свои чувства и мысли в жизнь и упрямо билось об эти серые, холодные камни, желавшие одного - согреть свои тела.

Всё горячее звучали речи, всё более ярки становились слова.