Читаем 2666 полностью

Естественно, однажды работа кончилась. Дилеры и галереи меняются. Мексиканские художники — нет. Они навсегда остаются мексиканскими художниками, скажем, как марьячи, а вот дилеры однажды садятся в самолет и улетают на Каймановы острова, а галереи закрываются или понижают жалованье сотрудникам. Это и произошло с Келли. Тогда она решила заняться дефиле. Первые месяцы все шло хорошо. Мода — она как живопись, только попроще. Одежда дешевле, и никто не требует от платья того же, что и от картины, в общем, поначалу все шло успешно, у нее были нужный опыт и контакты, люди доверяли если и не ей, так ее вкусу, дефиле пользовалось успехом. Но она плохо контролировала себя и свои доходы, и всегда, сколько я помню, жаловалась на безденежье. Временами ее ритм жизни выводил меня из себя, и мы жутко ссорились. Сколько раз я ее представляла холостым или разведенным мужчинам, готовым жениться на ней и финансировать ее хотелки, — но нет, Келли упиралась в свою безупречную независимость. Нет, я не имею в виду, что она была прямо святой. Не была. Я знаю мужчин (я знаю, потому что эти самые мужчины жаловались мне потом со слезами на глазах), которых она использовала по полной программе. Но она никогда не выходила из-под защиты закона. Они давали ей все, что бы она ни попросила, потому, что просила она, Келли Ривера Паркер, а не потому, что считали себя обязанными финансировать супругу, или мать (хотя в то время Келли уже решила, что у нее не будет детей), или официальную любовницу. Было что-то в ее природе, оно отвергало любой вид отношений, — из-за этого бескомпромиссного отношения к жизни она оказывалась в деликатной ситуации, за которую Келли, кроме того, винила не себя, а непредсказуемые повороты судьбы. Она жила, как Оскар Уайльд, не по своим возможностям — жизнь требовала от нее больше, чем она могла выдержать. А самое невероятное — это никак не влияло на ее характер, не озлобляло ее. Нет, конечно, мне приходилось видеть ее в ярости, в гневе, но все эти приступы проходили буквально за несколько минут. Еще одно ее качество, которое меня всегда привлекало, — это готовность поддержать друга. Впрочем, если подумать, это не совсем то качество. Но она была такой: дружба — это святое, и она всегда была на стороне своих друзей. К примеру, когда я вступила в ИРП, дома это произвело легкое землетрясение, если так можно выразиться. Некоторые журналисты, которых я знала много лет, перестали со мной разговаривать. А худшие из них разговаривать продолжили, но за моей спиной. Как вы хорошо знаете, у нас страна такая — каждый первый мачо, но почему-то кругом полно пидорасов. Иначе как объяснить, что у нас такая история. Но Келли всегда была на моей стороне, никогда не требовала от меня объяснений, никогда мне ничего такого не говорила. Остальные, как вы знаете, сказали, что я вступила в партию ради выгоды. Конечно, ради выгоды. Вот только есть разные способы стяжать преуспеяние, и я уже устала говорить об этом в пустоту. Да, я жаждала власти, отрицать не буду. Хотела развязать себе руки, хотела изменить что-нибудь в этой стране. Это я также не буду отрицать. Хотела улучшений в здравоохранении и образовательной системе, поспособствовать в меру сил тому, чтобы подготовить Мексику к вступлению в XXI век. Если это значит ради выгоды — что ж, пусть так и будет, ради выгоды. Естественно, добилась я мало чего. Я руководствовалась мечтами, а не здравым смыслом и быстро поняла свою ошибку. Ты думаешь, что изменить все к лучшему можно изнутри. Поначалу хочешь все поменять, оставаясь снаружи, а потом понимаешь: а ведь изнутри больше возможностей добиться изменений. По крайней мере, думаешь: внутри у тебя больше свободы действовать. Это ложь. Есть кое-что, оно не меняется ни изнутри, ни снаружи. И вот тут начинается самое интересное. Самая невероятная часть истории (что нашей бедной мексиканской — что нашей грустной латиноамериканской). Вот тут начинается нечто не-ве-ро-ят-но-е. Если действуешь изнутри и ошибаешься, ошибки теряют свой смысл. Ошибки перестают быть ошибками. Ты ошибаешься, колотишься головой о стену — а это превращается в политические добродетели, в политические риски, в политическое присутствие, в твой рейтинг. Быть и ошибаться, по правде говоря, — вот чем оборачиваются все часы, по крайней мере, все часы с восьми вечера до пяти утра, такое вот оптимальное поведение — прицепиться и ждать. Плевать, что ты ничего не делаешь, плевать, что влипаешь в неприятности, важно то, что ты тут. Где? Да вот там, где нужно быть. Так и получилось, что я перестала быть известной и стала знаменитой. Я была привлекательной женщиной, за словом в карман не лезла, динозавры ИРП посмеивались над моими выходками, акулы ИРП держали меня за свою, левое крыло партии неизменно и единодушно поддерживало мои дерзкие выступления. А я — я и половины того, что происходило, не понимала. Действительность — она как пьяный сутенер. Разве не так?