Читаем 2666 полностью

Пока он был в участке, несколько полицейских пришли посмотреть на Хааса. Большинство ходило поглазеть к камере, но там Клаус только спал — ну или притворялся, что спал, — закрыв лицо одеялом, так что любопытствующие могли только восхищаться его огромными костистыми ногами. Время от времени он удостаивал беседы полицейского, что приносил ему пищу. Говорили они о еде. Полицейский спрашивал, как ему мексиканская еда, и Хаас отвечал, что неплохо, и потом замолкал. Эпифанио Галиндо привел Лало Кура посмотреть на Клауса во время одного из допросов. Лало тот показался хитрым дядькой. То есть по лицу было не сказать, что он хитрый, но он очень интересно отвечал на вопросы, которые задавали судейские. Также он казался очень выносливым чуваком: допрашивавшие его в звуконепроницаемой комнате мужики потели и теряли терпение, клялись ему в дружбе и симпатии и говорили: чувак, давай, облегчи душу, в Мексике нет смертной казни, вытащи ты из себя эту ядовитую колючку, — а потом били и оскорбляли его. Но Хаас держался молодцом и время от времени терял контакт с реальностью (или пытался сделать так, чтобы с реальностью перестали контактировать судейские): задавал не идущие к делу вопросы и говорил неожиданные вещи. Лало Кура полчаса сидел и слушал его в допросной, и остался бы там на два или три часа больше, но Эпифанио попросил уйти: мол, сейчас придет шеф, а с ним большие шишки, и им не нравится, что это все превращается в ярмарочный балаган.

В тюрьме Санта-Тереса Хааса поместили в одиночную камеру — во всяком случае, до того, как спадет температура. В тюрьме их было-то всего четыре. В одной сидел наркоторговец, обвиняемый в убийстве двух американских полицейских, во второй — адвокат, специализирующийся на торговом праве и обвиняемый в мошенничестве, третью занимали два телохранителя наркоторговца, а в четвертой сидел хозяин ранчо из Эль-Аламильо, который задушил жену и застрелил двоих детей. Чтобы освободить камеру для Хааса, телохранителей наркоторговца перевели в общую камеру номер три, где уже сидели пятеро заключенных. В одиночке была только одна кровать, прикрученная к полу, и, когда Хааса привели в новое место обитания, тот по запаху понял, что здесь сидели двое — один спал на кровати, а другой на тюфяке. В первую ночь в тюрьме ему практически не удалось уснуть. Он кружил по камере и время от времени похлопывал себя по плечам. Ранчеро, спавший чутко, сказал ему: хватит шуметь, давай спать иди. Хаас спросил темноту: кто здесь? Чувак ему не ответил, и в течение минуты Хаас стоял неподвижно и молча, прислушиваясь. Когда понял, что ему не ответят, продолжил кружение по камере и похлопывание по плечам, словно убивая комаров, правда, тут не было комаров, — а потом ранчеро снова попросил его не шуметь. В этот раз Хаас не остановился и не стал спрашивать, кто это. Ночь — она для того, чтобы спать, сраный гринго, — услышал он от ранчеро. Затем услышал, как тот ворочается, и представил себе, как чувак накрывает голову подушкой, — и это его вдруг невероятно развеселило. Ты это, голову-то не закрывай, сказал он громко очень звонким голосом, все равно умрешь. И кто меня убьет, сраный гринго, ты, что ли? Нет, шлюхин сын, не я, сказал Хаас, придет гигант, и этот гигант тебя убьет. Ты чего сказал? Что слышал, шлюхин сын, сказал Хаас. Гигант. Большой, очень большой мужик, и он убьет и тебя, и всех остальных. Да ты рехнулся, сраный гринго, сказал ранчеро. Некоторое время никто ничего не говорил, и чувак с ранчо, похоже, опять уснул. Однако тут Хаас вдруг сказал, что слышит шаги. Гигант уже идет сюда. Гигант, окровавленный с головы до ног, и он идет сюда. Тут проснулся адвокат и поинтересовался, о чем разговор. Голос у него был мягкий, хитрый и испуганный. Да тут товарищ рехнулся, пояснил ранчеро.