Читаем 1937 полностью

Все выступавшие с энтузиазмом говорили о том исключительном впечатлении, которое произвел на них сталинский доклад. «Я, как и другие товарищи, просто восхищён докладом Сталина» [682],— заявлял секретарь Горьковского обкома Прамнэк. «Сталин бьёт, бьёт в одну точку и никак до мозгов, чёрт возьми, у нас не доходит на деле-то» [683],— каялся как бы от имени всех участников пленума Евдокимов.

Об испытанном ими облегчении после доклада Сталина говорили два недавно побитых секретаря. «После доклада т. Сталина,— заявлял Шеболдаев,— стало легче потому, что доклад показал те истинные, действительные размеры того, что угнетало меня очень крепко и, я думаю, угнетало не только меня, а угнетало и очень многих… Сейчас всё стало совершенно ясным, и, кроме того, показано направление, по которому должна идти борьба с этим врагом, показан путь, средства, при помощи которых можно вылечиться от той болезни, которой, скажем, страдал я, и от которой выздоравливал не очень легко» [684]. Вторя Шеболдаеву, Постышев утверждал: «После доклада товарища Сталина… легче стало как-то… потому что товарищ Сталин дал всё-таки не отрицательную оценку и нам, наделавшим больше других секретарей ошибок» [685].

На выступлении Постышева имеет смысл остановиться особо, потому что фрагмент этого выступления был подан в докладе Хрущёва на XX съезде как наиболее яркий пример испытываемых некоторыми участниками февральско-мартовского пленума сомнений «в правильности намечавшегося курса на массовые репрессии под предлогом борьбы с двурушниками» [686]. Хрущёв процитировал фрагмент о Карпове, который в речи Постышева выглядел следующим образом [687]: «Я вот так рассуждаю: прошли всё-таки такие крутые годы, такие повороты были, где люди ломались, или оставались на крепких ногах, или уходили к врагам — период индустриализации, период коллективизации, всё-таки жестокая шла борьба партии с врагами в этот период. Я никак не предполагал, что возможно пережить все эти периоды, а потом пойти в лагерь врагов. А вот теперь выясняется, что он (Карпов.— В. Р.) с 1934 года попал в лапы к врагам и стал врагом. Конечно, тут можно верить этому, можно и не верить. Я лично думаю, что страшно трудно после всех этих годов в 1934 г. пойти к врагам. Этому очень трудно верится… Я себе не представляю, как можно пройти тяжёлые годы с партией, а потом, в 1934 г., пойти к троцкистам. Странно это». Этот представленный Хрущёвым фрагмент постышевской речи выглядел так «смело» и убедительно, что после его зачтения на XX съезде возникло зафиксированное стенограммой «движение в зале» [688].

Однако в докладе Хрущёва данный фрагмент был представлен в намеренно усечённом виде. В действительности эти рассуждения Постышева были прерваны (после отточия) репликой Молотова: «Трудно верить тому, что он только с 1934 г. стал врагом? Вероятно, он был им и раньше». Вслед за этим Постышев, упомянув ещё раз о своих «сомнениях», присоединился к замечанию Молотова: «Какой-то червь у него был всё это время. Когда этот червь у него появился — в 1926 ли, в 1924 ли, в 1930 г., это трудно сказать, но, очевидно, червь какой-то был» [689].

Несмотря на крайнее усердие Постышева на всём протяжении пленума, он оказался на пленуме одним из «мальчиков для битья», мишенью осуждения со стороны других ораторов. Правда, его обвиняли не в потворстве врагам, а в насаждении своего культа и связанного с ним подхалимства и угодничества. Тому были приведены серьёзные доказательства. Мехлис сообщил, что лишь в одном номере киевской газеты фамилия Постышева называлась шестьдесят раз [690]. Более подробно эту тему затронул Кудрявцев, заменивший Постышева на посту секретаря Киевского обкома. Он говорил, что в Киевской парторганизации широко практиковались «парадность и шумиха, самовосхваления и телячьи восторги… многочисленные приветствия, бурные овации и все стоя встречают руководителя обкома. Обстановка шумихи вокруг т. Постышева зашла так далеко, что кое-где уже громкими голосами говорили о соратниках Постышева, ближайших, вернейших, лучших, преданнейших, а те, кто не дорос до соратников, именовали себя постышевцами». Кудрявцев рассказал и о том, как Постышев, желая зарекомендовать себя «другом детей», посылал от своего имени в другие республики дорогостоящие подарки детям, а «подхалимы представляли т. Постышева в виде доброго богатого дяди, который из рога изобилия осыпает детей подарунками (украинское слово.— В. Р.): постышевскими ёлками, постышевскими комнатами, постышевскими игрушками, дворцами пионеров, детскими площадками и парками и т. д.».

Когда Кудрявцев упомянул, что «малые культы» процветали и в других городах Киевской области («секретари Житомирской организации… ничего страшного не видели в том, что их большие и малые портреты развешивались по городу»), Молотов откликнулся иронической репликой по адресу украинских «вождей»: «он [Кудрявцев] хорошо дополняет Косиора и Постышева» [691].