Читаем 1937 полностью

В прениях по докладу выступили Ягода и пять ответственных работников НКВД, находившихся в составе высших партийных органов. Все они признавали «позорный провал работы органов государственной безопасности» и обещали «смыть позорное пятно, которое лежит на органах НКВД» [670], т. е. «запоздание» с раскрытием «троцкистских заговоров». Чувствуя нависшую над собой угрозу, каждый из них подробно рассказывал о своих заслугах в выявлении «контрреволюционных групп» и пытался спихнуть вину на своих коллег, в результате чего в зале нередко возникала нервная перебранка.

Понимая, что никакое обвинение в адрес «троцкистов» не окажется лишним, Миронов заявил, что каждая из троцкистско-зиновьевских организаций «имеет связь с разведками иностранных государств» [671].

Ягода, по-видимому, ещё надеялся, что сумеет избежать обвинения в преступных умыслах и действиях, отделавшись наказанием за «халатность» и «отсутствие бдительности». Поэтому он с ужасом воспринял выступление Евдокимова, объявившего его главным виновником «обстановки, создавшейся за последние годы в органах НКВД». «Я думаю,— заявил Евдокимов,— что дело не ограничится одним Молчановым. (Ягода: Что вы, с ума сошли?) Я в этом особенно убеждён. Я думаю, что за это дело экс-руководитель НКВД должен отвечать по всем строгостям закона. Надо привлечь Ягоду к ответственности» [672].

При обсуждении доклада Ежова известным диссонансом прозвучали лишь два выступления. Одно из них, как это ни странно выглядит на первый взгляд, принадлежало Вышинскому, который говорил о действительных недостатках в деятельности НКВД. Во-первых, он зачитал некоторые протоколы допросов, заполненные грубой бранью следователей и свидетельствующие об их неприкрытом давлении на арестованных. Приведя слова одного периферийного следователя, обращённые к арестанту: «Не молчите и не крутите… Докажите, что это не так», Вышинский объяснил участникам пленума, что обвиняемый не должен доказывать свою невиновность, а, наоборот, следователь должен доказать вину обвиняемого. В качестве другого примера противозаконных установок следствия Вышинский назвал «инструкцию» уполномоченного НКВД по Азово-Черноморскому краю, которая прямо толкала следователей на фальсификаторские приёмы: «Если допрашиваешь обвиняемого и он говорит не то, что тебе выгодно для обвинения, ставь точку на том, что выгодно, а то, что невыгодно, не записывай» [673].

Во-вторых, Вышинский заявил, что следственные материалы обычно страдают «обвинительным уклоном»: «Считается неловко прекратить дело за недоказанностью, как будто это компрометирует работу… Благодаря таким нравам… на скамью подсудимых иногда попадают люди, которые впоследствии оказываются или виновными не в том, в чём их обвиняют, или вовсе невиновными» [674].

В третьих, Вышинский назвал серьёзным недостатком в работе органов НКВД и прокуратуры «тенденцию построить следствие на собственном признании обвиняемого», не заботясь о подкреплении обвинений вещественными доказательствами, данными судебной экспертизы и т. д.; «между тем центр тяжести расследования должен лежать именно в этих объективных доказательствах» [675].

Столь «неожиданные» в устах прокурора-фальсификатора высказывания объяснялись, на мой взгляд, следующими причинами. Демонстрируя свою приверженность строгому соблюдению юридических норм, Вышинский стремился снять существующее у некоторых участников пленума внутреннее сомнение в юридической безупречности недавних процессов, на которых он выступал государственным обвинителем. Кроме того, отлично представляя юридическую шаткость этих процессов, он хотел, чтобы на следующих открытых процессах материалы, подготовленные «органами», были более убедительными. Этими соображениями было, по-видимому, продиктовано его предостережение: «Если обвиняемый на самом процессе откажется от ранее принесённого признания, то дело может провалиться. Мы здесь тогда оказываемся обезоруженными полностью, так как, ничем не подкрепив голое признание, не можем ничего противопоставить отказу от ранее данного признания» [676].