Читаем 1919 полностью

Джерри Бернхем был тот самый маленький краснолицый американец, который выручил ее в первый вечер ее пребывания в Париже, когда к ней пристал полковник. Впоследствии они часто смеялись над этой историей. Он работал в "Юнайтед пресс" и каждые два-три дня являлся в канцелярию за сведениями о деятельности Красного Креста. Он знал все парижские рестораны и водил Эвелин обедать в Тур д'Аржан и завтракать в таверну Никола Фламеля, а после завтрака они гуляли по старым улицам Марэ и оба опаздывали на службу. Когда они вечером усаживались за удобный спокойный столик в кафе, где никто не мог подслушать их (все официанты были, по его словам, шпионами), он поглощал огромное количество коньяку и содовой и изливал перед ней душу - ему отвратительна его профессия, в наши дни корреспонденту никогда ничего не удается увидеть, у него сидят на шее три или четыре цензора, и ему приходится отсылать заранее обработанные корреспонденции, в которых каждое слово - бесстыдная ложь, человек, из года в год занимающийся этим делом, теряет всякое уважение к себе, газетный работник и до войны был, в сущности, обыкновенной рептилией, а теперь для этой твари и название не подберешь. Эвелин пыталась утешить его, говорила, что, когда война кончится, он напишет книгу вроде "Огня" и расскажет людям всю правду.

- Война никогда не кончится... Слишком выгодная штука, понимаете? В Америке наживают капиталы, англичане наживают капиталы, даже французы - вы поглядите, что делается в Бордо, Тулузе и Марселе, - наживают капиталы, а сволочи политиканы все до одного имеют текущие счета в Амстердаме и Барселоне, сукины дети.

Он хватал ее за руку, и ронял слезу, и клялся, что, если все это кончится, он вновь обретет самоуважение и напишет гениальный роман, который он носит в себе, - он это чувствует.

Как-то поздней осенью Эвелин пришлепала в туман и слякоть домой со службы и увидела, что Элинор пьет чай с французским солдатом. Она обрадовалась, увидев его, так как постоянно жаловалась, что ей совсем не приходится встречаться с французами, у них бывают одни комитетчики и дамы из Красного Креста, которые действуют ей на нервы; прошло несколько секунд, прежде чем она узнала в этом солдате Мориса Милле. Она не понимала, как она могла сходить по нему с ума даже в юные годы: он выглядел таким пожилым и изношенным и в своем грязном синем кителе был похож на старую деву. У него были густо-лиловые круги под большими глазами с длинными девичьими ресницами. Но Элинор он, по-видимому, и сейчас казался очаровательным, и она жадно впивала его болтовню о l'elan supreme du sacrifice и l'harmonie mysterieuse de la mort [высший взлет жертвенности и мистическая гармония смерти (франц.)]. Он служил санитаром в тыловом госпитале в Нанси, стал очень религиозным и почти разучился говорить по-английски. Когда они спросили его о его занятиях живописью, он пожал плечами и ничего не ответил. За ужином он ел очень мало и пил только воду. Он сидел до поздней ночи, рассказывая о чудесных обращениях неверующих, о соборовании на передовых позициях, о юноше Христе, явившемся ему на перевязочном пункте среди раненых во время газовой атаки. Apres la guerre [после войны (франц.)] он уйдет в монастырь. По всей вероятности, в траппистский (*55). Когда он ушел, Элинор сказала, что это был самый одухотворенный вечер в ее жизни. Эвелин не спорила с ней.

Морис пришел еще один раз до конца своего отпуска и привел с собой молодого писателя, работавшего на Ке-д'Орсе (*56), - высокого, румяного, молодого, похожего на английского школьника француза по имени Рауль Лемонье. Он, по всей видимости, охотней говорил по-английски, чем по-французски. Он два года пробыл на фронте, служил альпийским стрелком и был уволен в бессрочный отпуск не то из-за легких, не то из-за того, что его дядя был министром, он сам точно не знал - из-за чего. Ему все наскучило, говорил он. Впрочем, он любил играть в теннис и, кроме того, каждый день ездил в Сен-Клу и занимался там греблей. Выяснилось, что Элинор всю осень только и мечтала о теннисе. Он сказал, что ему нравятся англичанки и американки за их любовь к спорту. А тут, во Франции, каждая женщина воображает, что все только и мечтают сию же минуту лечь с ней в постель.

- Любовь - скука, - сказал Рауль.

Он и Эвелин стояли в оконной нише, болтая о коктейлях (он обожал американские напитки), и смотрели, как на Нотр-Дам и на Сену опускаются последние лиловые волокна сумерек, а Элинор и Морис сидели в темноте в маленькой гостиной и говорили о святом Франциске Ассизском. Она пригласила его к обеду.

На следующее утро Элинор сказала, что она, вероятней всего, примет католичество. По дороге в канцелярию она затащила Эвелин в Нотр-Дам слушать мессу, и обе они поставили по свечке за здравие Мориса перед довольно неприятной с виду, как показалось Эвелин, девой Марией неподалеку от главного входа. Все же там было очень импозантно, скорбные голоса священников, и свечи, и запах холодного ладана. Она надеялась, что бедняжку Мориса не убьют.