Читаем 1919 полностью

Больше ничего особенного в это плавание не случилось, только однажды ночью, когда Джо стоял у штурвала и кругом царила мертвая тишина и только прерывисто журчала вода, разрезаемая пароходом, шедшим на восток по штилевому морю, он вдруг почуял запах роз или, может быть, жимолости. Небо было голубое, в белых облаках, как свернувшееся молоко, и время от времени показывалась ущербная луна. Да, определенно, это жимолость, и унавоженные садовые грядки, и влажная листва, словно проходишь зимой мимо открытой двери цветочного магазина. На душе стало как-то странно, чудно и тепло, точно рядом, на мостике, стояла девочка, точно Делл была подле него и волосы ее пахли какими-то духами. Чудно, как пахнут у брюнеток волосы. Он взял бинокль, но на горизонте ничего нельзя было разглядеть, только скученные облака ползли на запад в слабом лунном сиянии. Он заметил, что сошел с курса, хорошо еще, что помощник не вышел в эту минуту поглядеть на кильватерную струю. Он лег обратно к ВСВ 1/2 к В. Сменившись и завалясь на койку, он долго лежал с открытыми глазами, думал о Делл. Господи, как бы ему хотелось иметь деньги и хорошую должность и постоянную девочку вместо этих сволочных шлюх в каждом порту. Вернуться в Норфолк, осесть, жениться - вот что надо сделать.

Назавтра в полдень они увидели серую сахарную голову Пико в кольце белых облаков и на севере - Фаял, голубой и неровный. Они прошли между двумя островами. Море стало очень синим; оно пахло предместьями Вашингтона, когда цветут жимолость и лавровое дерево. Сине-зеленые, желто-зеленые обработанные поля укрывали крутые холмы старомодным лоскутным одеялом. Ночью на востоке открылось еще несколько островов.

Пять дней сильной качки, и они вошли в Гибралтарский пролив. Восемь дней их отчаянно трепало по волнам, поливало холодным мелким дождем, и они оказались у египетского побережья и в теплое солнечное утро самым малым ходом вошли в Александрийский порт; желтое марево впереди обратилось в мачты, верфи, дома, пальмы. Улицы пахли помойным ведром, они пили арак в барах, в которых хозяйничали греки, побывавшие в Америке, и заплатили каждый по доллару, чтобы поглядеть, как в задней комнате три голые еврейского вида девушки танцуют танец живота. В Александрии они впервые увидели замаскированные военные корабли, три британских легких крейсера, полосатых, как зебры, и транспорт, весь покрытый голубыми и зелеными пятнами. Когда они их увидели, все вахтенные выстроились вдоль поручней и хохотали так, что чуть не лопнули.

Взяв месяц спустя расчет в Нью-Йорке, он с приятным чувством пошел к миссис Ольсен и вернул ей долг. У нее уже жил другой юнец, светловолосый швед, не говоривший ни слова по-английски, так что она отнеслась к Джо довольно невнимательно. Он потолкался несколько минут на кухне, и спросил ее, как дела, и рассказал ей про ребят на "Монтане", потом пошел на Пенсильванский вокзал узнать, когда отходит поезд в Вашингтон. Половину ночи он продремал в сидячем вагоне для курящих, думая о Джорджтауне, и как он мальчишкой учился в школе, и о ребятах в бильярдной на 4 1/2-стрит, и как он катался по реке с Алеком и Джейни.

Когда он вышел на вокзал, в Вашингтоне было яркое, солнечное зимнее утро. Он все никак не мог заставить себя отправиться к родным в Джорджтаун. Он побродил по вокзалу, побрился, почистил ботинки, выпил чашку кофе, прочел "Вашингтон пост", сосчитал деньги; все еще оставалось больше полусотни - целое состояние для такого парня, как он. Потом он решил повидать сначала Джейки, он будет поджидать ее и, может, поймает у выхода из того учреждения, где она служит. Он обогнул парк Капитолия и по Пенсильвания-авеню прошел к Белому дому. На авеню стоял все тот же вербовочный киоск, в котором он завербовался в военный флот. Ему стало как-то не по себе. Он пошел на площадь Лафайета и сел на зимнем солнышке, глядел на играющих разодетых ребятишек и нянек, на жирных скворцов, прыгающих по траве, на памятник Эндрю Джэксону, покуда не пришло время идти за Джейни. У него так сильно билось сердце, что он почти ничего не различал. Было уже, наверно, позднее, чем он думал, потому что среди барышень, выходивших из лифта, Джейни не оказалось; он целый час простоял в вестибюле Риггс-билдинг, покуда к нему не подошел какой-то паршивый шпик и спросил, какого черта он тут околачивается.