Читаем 1919 полностью

Джи Даблью приказал шоферу ехать обратно в Ниццу. Он завез ее в отель, где она остановилась, и сказал, что заедет за ней завтра в девять тридцать утра и что она должна как следует выспаться. Когда он ушел, она почувствовала ужасный упадок сил, выпила чашку холодного, отдававшего мылом чая, которую ей подали в номер, и легла в постель. Она лежала в постели и думала о том, что она ведет себя по-свински, но отступать было уже поздно. Ей не спалось, у нее зудело и чесалось все тело. Этак она будет завтра отвратительно выглядеть, она встала и начала рыться в сумочке, отыскивая аспирин. Она приняла большую дозу аспирина и опять легла в постель и лежала абсолютно неподвижно, но ей все время мерещились какие-то лица, то выплывавшие из смутного полусна, то опять исчезавшие, а в ушах у нее звенели длинные каденции бессмысленной болтовни. Временами это было лицо Джерри Бернхема, оно вырастало из тумана и медленно превращалось в лицо мистера Расмуссена, или Эдгара Роббинса, или Пола Джонсона, или Фредди Серджента. Она встала и долго шагала дрожа по комнате. Потом опять легла в постель и заснула и проснулась только тогда, когда горничная постучала в дверь и сказала, что ее спрашивает какой-то господин.

Когда она сошла вниз, Джи Даблью расхаживал на солнце у подъезда гостиницы. Длинная низкая итальянская машина стояла под пальмами возле клумбы с геранью. Они почти молча выпили кофе за железным столиком перед гостиницей. Джи Даблью сказал, что ему достался ужасный номер с отвратительной прислугой.

Как только чемодан Эвелин был снесен вниз, они двинулись в путь со скоростью шестидесяти миль в час. Шофер гнал как дьявол, под завывающим северным ветром, который все усиливался по мере того, пока они мчались по побережью. Они приехали в Марсель одеревенелые, покрытые корой пыли и наспех позавтракали в рыбном ресторане в конце старой гавани. У Эвелин опять кружилась голова от быстрой езды и резкого ветра и пыли, и виноградники, и оливковые деревья, и серые скалистые горы неслись мимо нее, и изредка - как бы выпиленный ажурной пилой кусочек сланцево-голубого моря.

- Все-таки, Джи Даблью, война - это ужасно, - сказала Эвелин. - Но как хорошо, что мы живем в эти дни. Наконец-то в мире совершаются великие события. - Джи Даблью промычал сквозь зубы что-то насчет волны идеализма и продолжал есть bouillabaisse [рыба, тушенная в белом вине (франц.)]. Он вообще был в тот день не очень разговорчив.

- У нас в Америке, - сказал он, - не стали бы подавать рыбу с костями.

- Ну а как вы думаете, что будет с нефтью? - опять начала Эвелин.

- Будь я проклят, если я знаю, - сказал Джи Даблью, - давайте-ка лучше тронемся, а то мы отсюда до темноты не выберемся.

Джи Даблью послал шофера купить еще один плед, и они плотно укутались и забились в глубь автомобиля под брезентовую крышу. Джи Даблью обнял Эвелин одной рукой и прижал к себе.

- Так, теперь мы как птенчики в гнезде, - сказал он,

Они тихо захихикали от удовольствия.

Мистраль дул так сильно, что тополя на пыльной равнине гнулись в три погибели, а потом автомобиль начал карабкаться по извилистой дороге, ведущей к Ле-Бо. Из-за встречного ветра они двигались гораздо медленней. Было уже темно, когда они въехали в разрушенный город.

Кроме них, в гостинице никого не было. Там было холодно, и узловатые поленья оливкового дерева, горевшие в камине, не давали ни капли тепла, только облака серого дыма вырывались из камина, когда ветер задувал в трубу. Зато они отлично пообедали и выпили горячего глинтвейну, от которого им сразу стало лучше. Им пришлось надеть пальто, когда они поднимались в свой номер. На лестнице Джи Даблью поцеловал ее за ухом и прошептал:

- Эвелин, дорогая девочка, с вами я вновь чувствую себя юношей.

Джи Даблью давно уже заснул, а Эвелин все лежала подле него с открытыми глазами и прислушивалась к ветру, потрясавшему ставни, завывавшему под крышей, улюлюкавшему над далекой пустынной равниной. В доме пахло сухим пыльным холодом. Как она ни жалась к нему, она все не могла согреться. Все та же скрипучая карусель лиц, планов, обрывков фраз вертелась и вертелась без конца в ее голове, не давая ни о чем думать, не давая спать.

Когда Джи Даблью утром обнаружил, что ему придется мыться в тазу, он покривился и сказал:

- Надеюсь, дорогая девочка, вас не очень тяготит это отсутствие комфорта.

Они переехали через Рону, добрались до Нима, там позавтракали, заглянули по дороге в Арль и Авиньон, потом вернулись на Рону и поздно ночью въехали в Лион. Они поужинали в номере и приняли горячую ванну и опять выпили глинтвейну. Когда официант с подносом ушел, Эвелин бросилась Джи Даблью на шею и начала целовать его. Она нескоро отпустила его спать.

Утром шел сильный дождь. Они несколько часов ждали, пока он пройдет. Джи Даблью был чем-то озабочен и безуспешно пытался связаться по телефону с Парижем. Эвелин сидела в пустынном салоне гостиницы и читала старые номера "L'Illustration". Ей тоже хотелось поскорей вернуться в Париж. В конце концов они решилась ехать.