Читаем 1919 полностью

На Джи Даблью был светло-серый фланелевый костюм, ярко-голубой галстук, и лицо его раскраснелось от длительного путешествия. Он был в приподнятом настроении. Он покрыл путь от Парижа до Ниццы за пятнадцать часов и спал только четыре часа в Лионе после обеда. Они выпили очень много горького кофе с горячим молоком и решили поехать покататься.

Была чудесная погода. Большой "паккард" плавно катился по Корнишу. Они позавтракали в Монте-Карло, заглянули вечером в казино и выпили чаю в английской чайной в Ментоле. На следующий день они поехали в Грас и осмотрели парфюмерные фабрики, а еще через день усадили Элинор в скорый поезд, отходивший в Рим. Джи Даблью решил немедленно поехать обратно в Париж. Тонкое, белое лицо Элинор выглянуло из окна спального вагона, какой у нее растерянный вид, подумала Эвелин. Когда поезд ушел, Эвелин и Джи Даблью остались на перроне пустого вокзала, дым молочно кудрявился в солнечных лучах под стеклянной крышей над их головой, они поглядели друг на друга немного смущенно.

- Она замечательная девочка, - сказал Джи Даблью.

- Я ее очень люблю, - сказала Эвелин, голое ее прозвучал фальшиво, она это почувствовала. - Как жаль, что мы не поехали с ней.

Они пошли к автомобилю.

- Я сейчас уезжаю, куда прикажете завезти вас, Эвелин, обратно в отель?

У Эвелин опять заколотилось сердце.

- А что, если мы позавтракаем, прежде чем вы уедете? Позвольте пригласить вас.

- Вы чрезвычайно любезны... А знаете, пожалуй, можно. Все равно мне где-нибудь надо завтракать. И к тому же отсюда до Лиона нет ни одного приличного ресторана.

Они завтракали в казино над водой. Море было очень синее. Три яхты с треугольными парусами входили в гавань. Было тепло и радостно, на застекленной веранде пахло вином и масляным чадом. Ницца начинала нравиться Эвелин.

Джи Даблью выпил больше вина, чем обычно. Он начал рассказывать о своем детстве в Уилмингтоне и даже спел вполголоса несколько тактов из романса, написанного им в былые дни. Эвелин была захвачена. Потом од начал рассказывать о Питтсбурге и о своих взглядах на взаимоотношения между трудом и капиталом. На десерт они ели персики фламбе с ромом, Эвелин очертя голову заказала бутылку шампанского. Все шло великолепно.

Они заговорили об Элинор. Эвелин рассказала, как она встретилась с ней в Художественном институте и как Элинор была для нее единственным близким человеком в Чикаго, единственной женщиной, которая по-настоящему интересовалась тем, чем интересовалась и она сама, и какая Элинор талантливая и какая толковая в делах. Джи Даблью рассказал, какую огромную поддержку она ему оказала в Нью-Йорке в тяжелые годы осложнений с его второй женой Гертрудой и как никто не понимал их прекрасной дружбы, в которой не было ни тени чувственности или чего-нибудь низменного.

- Вот как? - сказала Эвелин, неожиданно поглядев Джи Даблью прямо в глаза. - А я была уверена, что вы любовник Элинор. - Джи Даблью покраснел. Эвелин испугалась, не хватила ли она через край. Он комично, по-мальчишески собрал в складки кожу в уголках глаз.

- Нет, честное слово, нет... Я всю жизнь так много работал, что совершенно оставил в тени эту сторону моего существования... В ваши дни люди относятся к этим вещам совсем иначе.

Эвелин кивнула. Его яркий румянец, казалось, перекинулся на ее лицо.

- А теперь, - продолжал Джи Даблью, грустно качая головой, - мне за сорок, и я уже опоздал.

- Почему же опоздали?

Эвелин смотрела на него, полуоткрыв губы, с горящими щеками,

- Возможно, что нам надо было пережить войну, чтобы научиться жить, сказал он. - Мы были слишком поглощены заботами о деньгах и материальных благах, нам понадобились французы, чтобы показать нам, что такое жизнь. Разве у нас в Америке вы найдете такое дивное окружение? - Джи Даблью размашистым жестом обвел море, столики, за которыми сидели женщины в ярких платьях и мужчины в мундирах с иголочки, ослепительный блеск синего света на стаканах и серебре.

Официант принял этот жест на свой счет и услужливо заменил пустую бутылку в ведре со льдом новой.