Читаем Звон смерти полностью

Он натянул плащ и вышел. Я включил проигрыватель и поставил пластинку Джимми Дорсея. Это действительно была довольно приличная халтура, но я не мог сосредоточить внимание на музыке, потому что гром полностью ее заглушал. Послав все к черту, я вышел на улицу.

А там уже был настоящий потоп. Я ринулся к нашему балаганчику. Дядя Эм стоял у палатки. Он пытался укрыться от порывов ветра за тележкой продавца воздушной кукурузы. Я постоял рядом, пока дождь и ветер не начали стихать, а затем дядя Эм вернулся в игорную палатку.

Игорная палатка, если вы этого не знаете, это палатка, которую устанавливают на крупных ярмарках для того, чтобы циркачи могли поиграть там в карты между собой.

Всякие пижоны, люди со стороны, не имеют туда доступа. Это чисто семенное дело. Я пошел вслед за дядей, некоторое время понаблюдал» как он играет, но сам играть не стал. Соскучившись, я вернулся в нашу палатку. Под плащом я местами промок, поэтому, раздевшись, начал растираться полотенцем, чтобы обсохнуть.

И тут свет внезапно погас. И не только в нашей палатке, но и на всей ярмарочной площади. Я выглянул наружу: вокруг было темно, как в погребе.

Тихонько поругиваясь, я начал ощупью искать спички. Наконец я их нашел и зажат керосиновую лампу» которую мы держим на всякий случай. Я натягивал сухие шорты, когда в прорези палатки показалась голова дяди Эма.

– Как дела, малыш? – спросил он.

– Да ничего. А что случилось?

– Молния попала в провода, генератор вышел из строя. Они не смогут починить его сегодня вечером, вся обмотка сгорела. Буря кончилась, но нам напоследок все-таки досталось.

После его ухода я принялся за чтение своего детектива, но меня все более и более клонило ко сну. Дождь постепенно утихал, а затем и вовсе прекратился. Сквозь его тихий шелест я различил вначале звон колокола, а потом далекий гудок поезда.

Керосиновая лампа слегка потрескивала, скучная история, которую я читал, не располагала к бодрствованию… и я сомлел.

Мне кажется, я не слышал выстрела. Если я его и слышал, то уже во сне, я точно не помню. Меня разбудил голос дяди Эма, вопившего у палатки:

– С тобой все в порядке, Эд? Я привстал на кушетке:

– Разумеется. А что…

– Только что раздался выстрел. Мне показалось, что, может быть…

Он не закончил фразу; наверное, он подумал, что я баловался с револьвером тридцать второго калибра, который он хранил в сейфе, и нечаянно пальнул в воздух. Он вошел в палатку, а следом за ним появилась темная масса. Это был Хоги; скорчившийся в три погибели. Он словно боялся проткнуть головой крышу. Раздался его ворчливый голос:

– Кто-то сказал, что стреляли в маленьком шапито. Ты пойдешь посмотреть, Эм?

Понятное дело, дядя Эм туда пошел, потому что я остался в палатке один. Еще в полусне я сбросил ноги с кушетки и влез в сапоги. В этот момент снаружи раздались голоса и шаги, чавкающие по грязи. Дождя больше не было слышно. Я нащупал свой плащ и накинул его. На голом теле он был неприятно холодным и скользким. Я выскочил наружу, на ходу застегивая плащ, и пошел вдоль центральной аллеи.

Остальные двигались в том же направлении, кое-кто бегом. У большинства были при себе карманные фонари. Со сна я не сообразил захватить свой фонарь. Центральная аллея была погружена во мрак, но вслед за бегущими людьми я благополучно добрался до маленького шапито.

Для меня не составило труда найти барьер, ограждавший шапито, – я просто на него наткнулся. Оставалось перелезть через него и нащупать полотняную стенку. Приподняв снизу боковое полотнище, я очутился внутри палатки.

Там горел свет – пляшущий неверный свет примерно двадцати фонариков, которые слабо освещали внутренность балагана, но были четко направлены в одну точку.

Этот световой круг был образован толпой людей, стоявших кольцом в самом центре. Они смотрели вниз. Я подошел к ним сзади и, вытянув шею, через плечи и головы собравшихся попытался разглядеть то, что лежало на земле. Кто-то стоявший передо мной слегка отодвинулся в сторону, и я пожалел о своем любопытстве.

На траве лицом вниз лежал обнаженный мальчик. На вид ему было лет шесть-восемь. У него были белая кожа и темные коротко остриженные волосы. Рукоятка кинжала торчала из его спины. Это была очень массивная рукоятка. Она была похожа на рукоятки тех австралийских кинжалов, которые метатели ножей использовали в своем номере.

Я не знал этого мальчика, по крайней мере, не мог его узнать со спины. Народ вокруг меня возбужденно переговаривался. Стоявший напротив меня, по другую сторону круга, Поп Дженни опустился на колени и положил руку на плечо мальчика. Он тут же ее отдернул и сказал:

– Готов! Он уже начал холодеть.

Кто-то из присутствующих воскликнул: «Боже мой!» – и это прозвучало как ругательство. Раздались голоса: «Не двигайтесь! Не трогайте его!» Опять послышались ругательства и предложения послать за полицией.

Пробираясь сквозь толпу, я двинулся к выходу. Дядя Эм и Хоги стояли в другой группе, окружавшей фигуру, скор-