Читаем Звезда Одессы полностью

Не успел я сделать и глотка, как Фатима протянула руку и положила мне на лоб махровую рукавичку. Рукавичка лежала на лбу, неподвижная и прохладная, а потом я почувствовал пальцы Фатимы.

– Вы разговаривали во сне, – сказала она тихо.

Я постарался ухмыльнуться как можно глупее.

– Вот как? – сказал я беззаботно, словно сказанное не вызвало у меня непосредственной заинтересованности. – И что же я говорил?

Фатима прищурила свои черные глаза и склонила голову набок, при этом ее черные кудри свесились, почти доставая до одеяла.

– Я плохо разобрала, – сказала она.

Ее пальцы нажали на рукавичку, через бровь по всему носу покатилась капля; я отхлебнул чая, который уже остыл до приемлемой температуры, так что его можно было бы выпить залпом – для достижения максимального эффекта. Но пока Фатима сидела на краю кровати и мягко массировала мне лоб через мокрую рукавичку, я сдерживался.

– Ты, конечно, разобрала, – сказал я.

Я улыбнулся ей – наверное, довольно тускло – и подмигнул. Это вышло само собой, словно моими веками управляла сила, могущественнее меня самого, или что-то – а может быть, кто-то, – мотивы которого не совпадали с моими.

Пальцы в рукавичке остановились, потом отпустили ее, и я почувствовал, что она сползла вниз, к бровям. Фатима серьезно смотрела мне в глаза.

– Вы сказали: «Ты никогда ничего не делала»…

Она замолчала и глубоко вдохнула; собственно, я не удивился бы, если бы она опустила глаза, но взгляд ее по-прежнему был устремлен на меня.

– А потом вы употребили в отношении женщин слово, которое, вообще-то, нельзя произносить… – сказала она. – Слово, с помощью которого женщинам дают понять, что они не стоят даже… даже…

– Верблюда? – выпалил я.

Может быть, виной тому был «Джек Дэниелс» в чае или мое общее состояние и затравленный нурофеном и алкоголем мозг, но в тот день мне хотелось преимущественно легких разговоров.

К немалому моему облегчению, Фатима засмеялась.

– Можно сказать и так, – ответила она.

– А где именно ты жила? – быстро спросил я, пока не вернулась серьезность. – Я имею в виду, где именно в Марокко?

– В Ужде, – сказала она. – Точнее, в маленькой деревеньке в горах Эр-Рифа, между Уждой и Эль-Хосеймой.

Было истинным наслаждением слушать, как Фатима произносит названия обоих марокканских городов, безупречно произнеся по-голландски остальные слова. Эти названия были словно оливки и анчоусы в безвкусном блюде из вываренной капусты.

– Ужда, – повторил я, а потом еще раз с большей силой: – Уж-да!

Из моей больной головы это вырвалось, будто чих животного, обитающего только в горах.

– Знаете, где это? Недалеко от границы с Ал…

– Ты не обязана все время говорить мне «вы», – прервал я ее. – Может быть, ваша культура предписывает уважать старших, но я всего лишь стар. Я не тот, кого следует уважать.

Она еще больше склонила голову; в промежутке, который открылся между ниспадающими волосами и лицом, я увидел сережку – несколько цепочек и бусинки.

– У вас есть атлас? – спросила она.

И скрылась внизу, чтобы вскоре вернуться с нашим подробным атласом мира и чашкой свежего «чая».

Из оставшихся событий того дня вспоминается только ее средний палец, передвигающийся по карте Северной Африки и показывающий мне каждый город в отдельности; на других пальцах она носила по одному или по несколько колец с яркими красными кораллами и крошечными зеркальцами, которые сверкали, как бриллианты, но на среднем было лишь одно плетеное золотое кольцо без всяких украшений. Ее родители жили в Надоре, а два брата – в Эль-Хосейме, на побережье; был и еще один брат, живший в Амстердаме. Деревеньки с непроизносимым названием, в которой родилась Фатима, на карте, как и следовало ожидать, не оказалось, но она показала мне приблизительное местонахождение. Слушая ее, я чувствовал, как тяжелеют веки, и мне становилось все труднее следить за пальцем, двигающимся по карте. От ворота ее лиловой футболки исходил запах древесного угля и свежевыжатых апельсинов. Позже, когда Фатима уже давно ушла, я еще раз понюхал одеяло в том месте, где она сидела, и карту Марокко в атласе, но древесный уголь и свежевыжатые апельсины не вернулись. Последним, что я помнил, были руки, забирающие у меня чашку и ставящие ее на столик возле кровати. Когда я снова открыл глаза, низкое солнце уже висело над крышами домов на другой стороне улицы; в доме было тихо – никакого шума от пылесосов или окунающихся в ведра швабр.