Читаем Звезда морей полностью

Порой он негромко постанывал от удовольствия: так мурлычет кот, вонзая когти в добычу. Когда он трогал ее, она закрывала глаза и мысленно переносилась в какое-нибудь другое место. Это помогало подавить тошноту и слезы. Она вспоминала лица знакомых, звук колокола воскресным утром: от его звона по озеру бежала рябь. Она говорила себе: это скоро закончится. Это значит, я не буду голодать.

Больше это ничего не значит. Она не позволяла себе ненавидеть его. Он не заслуживал ни тела ее, ни чувств.

Однажды ночью он принялся целовать ее грудь. Мэри, я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Пощади меня, Мэри, прости меня за то, что я сделал. Она опустила глаза, увидела, как его губы тянутся к ее соску, и тихо проговорила, не отстраняясь: «Я бы предпочла, милорд, чтобы вы не делали этого». Пролетело мгновенье. Наверное, он меня изнасилует, подумала она. Но он молча кивнул и поднялся с колен. Взял альбом, как ни в чем не бывало, точно наклонялся завязать шнурок.

Каждый раз, когда она раздевалась, это, казалось, становилось для него откровением. Он глазел на нее, как человек, которого ударили ножом в сердце и который в этот же миг понял, что умирает. Мэри часто думала о нем и его жене. Он вел себя так, словно никогда не видел голой женщины. Но это же невозможно. Или возможно? Наверняка он видел обнаженную леди Мерридит? Мэри знала, что они теперь ночуют отдельно, но ведь у них все-таки двое детей.

Три недели назад он пришел к ней в последний раз: в тот день он закрыл свой дом в Голуэе и вернулся в Дублин. Он очень переменился. Она в тот вечер устала. Его сыновья совсем ее измотали. Она распахнула капот, как он всегда просил, но он сказал, не надо, давай просто посидим, поговорим.

Никогда еще Мэри не видела его таким мрачным: он хмурился не от страсти, а от стыда. Он поклялся ей: то, что случилось, больше не повторится, он стыдится своего поведения и намерен загладить вину. Он вновь и вновь повторял эти слова — «то, что случилось», — точно оно случилось, как случается непогода. То, что случилось, совершенно непростительно, говорил он, и он пришел не умолять о прощении. А лишь сказать, что раскаивается и клянется жизнью детей впредь ей не докучать. Он проявил слабость. Он так несчастен. Он поддался слабости я несчастью — к своему стыду. Одиночество толкнуло его на поступки, о которых он нынче глубоко сожалеет. Разумеется, это не извиняет поведение, недостойное мужчины, но угрызениями совести, пусть и справедливыми, сделанного не поправишь. Если ей что-либо нужно — что угодно, — ей достаточно только сказать, и он поможет.

— Яне нуждаюсь ни в чьей помощи, — негромко ответила она.

— Мы все порой нуждаемся в помощи, Мэри.

— Только не я, милорд.

Он ненавидел, когда она звала его милорд. Это напоминало ему об обстоятельствах, которые ему хотелось забыть.

— Мальчики… очень огорчатся, если ты не захочешь поехать с нами в Америку. Мы все огорчимся, Мэри. Ты нам так помогаешь. Им так с тобой хорошо.

— У меня здесь ничего не осталось. И вашей светлости это прекрасно известно.

— Значит, ты все же поедешь. Это радостное известие. Ты останешься с нами в Америке?

— Я оставлю вашу семью, как только мы прибудем в Нью-Йорк. И попрошу лишь выплатить мне причитающееся и дать рекомендации.

— Мэри. — Он медленно понурил голову, уставился на свилеватые половицы. — Ты думаешь, я животное? Наверное, ты так и думаешь.

— Слуге не пристало иметь мнение о господине.

Он не осмеливался поднять на нее глаза.

— Между нами столько было, Мэри. Быть может, мы сумеем начать сначала. Вспомни те времена, когда мы были молоды и счастливы. Мне невыносима мысль, что мои постыдные действия положат конец нашей дружбе.

— У вас ко мне всё, милорд? Я бы хотела лечь спать.

Он посмотрел на нее, точно на незнакомую. Часы на ее комоде пробили половину второго. Мерридит тяжело поднялся со стула и обвел взглядом комнату, как человек, который в музее свернул не в тот коридор. Положил альбом на умывальный столик и молча направился к двери. На пороге остановился и, не оборачиваясь, произнес:

— Ты пожмешь мне руку, Мэри? В память о былых временах.

Она не ответила. Он закивал. С еле слышным стуком закрыл за собой дверь. Мэри слышала, как он спустился по шаткой лестнице, как скрипнула дверь на площадке с портретами.

Под обложкой альбома пряталась сложенная вчетверо потрепанная пятифунтовая банкнота. Альбом Мэри сожгла, не разглядывая рисунки, деньги отдала голодающим.

С той ночи он не перемолвился с Мэри Дуэйн словом. Возможно, опасался, что она расскажет обо всем его жене. Он принадлежал к самой жалкой породе мужчин — к тем, кому женщины видятся крестной мукой. Но окружающим его женщинам приходится тяжелей. Ему тридцать четыре. Он уже не изменится.