Читаем Зорге полностью

Но вот что интересно: ни ошибка резидента в материалах о мобилизации, ни доклад о его возможной работе под контролем немцев не снижали уровень доверия к нему на самом верху, в Кремле – слишком уж важная информация военно-политического характера и стратегического уровня поступала из Токио в те дни. Известно, например, что на стол Верховного главнокомандующего легла телеграмма «Инсона» от 12 августа: «Немцы ежедневно давят на Японию за вступление в войну. Факт, что немцы не захватили Москву к последнему воскресенью, как это они обещали высшим японским кругам, понизил энтузиазм японцев»[564]. Получается, справки и даже дезинформация (если ее сразу удается вычислить) одно, а здравая оценка важности источника, которую мог дать только один человек, – совсем другое?

Так же активно, как весной, уговаривали Японию напасть на Сингапур, Риббентроп и Отт «давили» теперь на японское правительство с целью немедленно начать войну против Советского Союза. Резко сменились государственные приоритеты, сражения на Восточном фронте уже начинали затягиваться дольше обещанных Гитлером пяти-шести недель, и выступление Японии на Дальнем Востоке становилось все более необходимо Берлину. Токио заявлял о своей готовности, обещая: «еще немного и начнем». Дошло до того, что во второй половине августа советские войска в Забайкалье и Приморье были приведены в повышенную боевую готовность, ожидая нападения японцев буквально с минуты на минуту. Причиной стали очередные телеграммы Зорге, которые легли в основу специального сообщения Разведупра:

«О предстоящем нападении Японии на Советский Союз.

По агентурным данным из Токио, заслуживающим доверия, во второй половине августа следует ожидать нападения Японии на Советский Союз.

Источник сообщает: “Прошу вас быть бдительными потому, что японцы начнут войну без каких-либо объявлений в период между первой и последней неделей августа мес.”».

При этом в сообщении отмечалось, что окончательного решения японского Генерального штаба, японского правительства и императора о вступлении страны в войну нет. Это, конечно, создавало дополнительную нервозность в Москве, особенно с учетом получения предыдущих завышенных данных о численности Квантунской армии, заставлявших держать на Дальнем Востоке силы, так необходимые тогда для обороны Москвы и Ленинграда[565].

23 августа, перед отъездом в Маньчжурию, Одзаки сообщил еще одну важную новость: «ястребы» японской политики генералы Тодзио и Доихара считают, «что для Японии еще не наступило время вступать в войну… Одновременно, обсуждение вопросов оккупации Таи и затем Борнео в правительственных кругах происходит более серьезно, чем это было раньше…»[566]. А на допросе в японской прокуратуре Зорге позже сказал, что Одзаки и вовсе представил ему ценнейшие сведения с совещания в Военном министерстве, суть которых сводилась к тому, что «…было принято решение не вступать в войну против Советского Союза в течение текущего года. Причем, представители Квантунской армии высказались вообще против войны с Советским Союзом»[567]. Это была уже почти победа. Но данные Одзаки, полученные, скорее всего, от Сайондзи Кинкадзу, а тем – от офицера по связям между правительством Японии и Генштабом императорского флота[568], требовалось перепроверить и подтвердить. В них тоже могла содержаться намеренная дезинформация, не говоря уже о том, что настроения японских военных менялись так же быстро, как и ситуация в Европе. Время шло, и, как мы видим, в этот чрезвычайно важный для Москвы период информация, поступавшая от Зорге, носила крайне противоречивый характер.

Одзаки в это время продолжал воздействовать на близких ему людей из окружения Коноэ и убеждать их в необходимости изменить направление удара: «Примерно в конце августа я был приглашен секретарем кабинета министров Усибой и в присутствии его самого, Инукаи и некоторых других изложил свои взгляды по вопросу о том, куда может склониться ситуация в Сибири. Смысл моего высказывания сводился к доказательству бессмысленности нападения Японии на Советский Союз…

Я втайне надеялся, что эта моя точка зрения через секретаря Усибу и других достигнет князя Коноэ и окажет какое-то влияние на политику Японии в отношении Советского Союза…»[569]