Страж разразился отрывистым, захлебывающимся хохотом. Складки затряслись, и Билл подумал, что если бы кольчуга умела глядеть укоризненно, то, наверное, поглядела бы.

— Внутрь! — выговорил солдат, тяжело дыша, — смех, очевидно, требовал от него больших усилий.

Его щеки стали зловеще-фиолетовыми.

— Внутрь! — выдохнул он снова, колотя в грудь мясистым кулаком. — Долбаный тупарь, никто не ходит внутрь. Там же личные апартаменты лорда Мантракса! Там не место простым смертным. И уж точно не место для гребанных в мозги молодых идиотов вроде тебя. А теперь…

Он протянул руку, схватил рычаг, скрытый среди шипов на двери и потянул за него. Нижняя треть двери поднялась, открыв проход.

— Бросай все мясо туда! И убирайся, пока не провалился, на хрен, в преисподнюю!

Билл быстро исполнил приказ. А пока исполнял, стражник кривился.

— Мать твою, оно и видно, что опоздал! Воняет жутко!

Билла мутило — но не от вони. Ведь ему нужно было попасть в пещеру, собственноручно запихать отравленное дерьмо в пасть дракону. А Билл не в пещере, и мясо так смердит зельем, что запах ощущает даже гнилая куча жира на табурете, хотя сама жутко воняет под мышками. Значит, почует и Мантракс. И увидит, как Летти вылезает из укрытия — конечно, если она еще жива, — и сожрет ее вместо несчастной Этель, умершей напрасно. А когда появятся Фиркин с Балуром, дракон пожрет и их. И наверное, проглотит Чуду.

А Биллу еще повезет, если его просто съедят. Солдаты примутся состязаться в умении глубоко пырнуть, не убивая насмерть, и будут развлекаться до тех пор, пока не оставят живого места, а потом выставят за ворота истекать кровью в назидание всем, кто подумал, будто злость может заменить здравый смысл.

Мокро хлюпнув, последний кусок Этель шлепнулся в темноту за дверью и вязко заскользил вниз по желобу. Стражник потянул за рычаг, просвет в двери закрылся.

Билл в замешательстве уставился на шипастую дверь.

— Давай вали отсюда, — рыгнув, прохрипел солдат.

Билл повернулся и пошел, едва волоча отяжелевшие ноги. Но, едва ступив за арку, на поднимающуюся спиралью эстакаду, он понял: для него пути назад уже нет.

16. Крепкие напитки и слабые умы

Намного ниже драконова замка, на дне долины Кондорра, утомленный прошедшим днем Балур наблюдал, как солнце медленно опускается за горную стену. Тени удлинялись. Приходила тьма.

Если даже Фиркин сомневается в твоих делах, значит ты уж точно напортил и пустил план наперекосяк. Но, в общем-то, Балуру было глубоко наплевать.

Если быть честным с собой, вся нынешняя хандра сводилась к одному: к стыду. Ящер так хвастался. Самодовольно заверил Летти, что насилие обязательно будет, пусть и немного. А себе сказал, что уж точно заработает место в людской памяти. Впереди — миг славы. Нечто чудесное, поразительное.

И что? Мантракс пострадал? Заревел от страха и боли?

Нет. Мантракс его даже не заметил. Мантракс отмахнулся. Одним легким движением лапы. А Балур и не ударил ни разу. Не оставил даже вмятины на память. Это жалко и ничтожно. Хуже, чем жалко. Мантракс не вспомнит о Балуре даже как о надоедливой мухе. Ведь вспоминать нечего.

Ящер думал бы об этом, реши он остаться честным с самим собой. Но он не решил. И принял все меры, чтобы не остаться. Ящер пил. Тяжело и много.

И оттого Фиркин возражал. Не то чтобы в натуре Фиркина было возражать против тяжелого усердного пьянства. Если искать самого истового приверженца нектаров Рыга — так барды называли эль, — приверженнее Фиркина не найти.

Но как указывали последние толики здравого смысла, еще оставшиеся у Балура, Фиркин, скорее всего, возражал против разбавления эля остатками зелья из огненного корня.

А это сперва показалось отличной идеей.

Балур очнулся в лесу под пещерой Мантракса, утыканный щепками, с ноющими мышцами. Толпа исчезла. Убежала в деревню. Дракон неторопливо залез в пещеру и закрыл за собой ворота. И ни признака Летти поблизости. Признаки Фиркина, к сожалению, отчетливо наблюдались. Он сидел перед ящером и тряс его, пытаясь привести в себя. Балур пришел в себя, сел и неприятно удивился. И ощутил горький стыд. И тут же на месте решил: так он этого не спустит. Из глотки вырвался рык. Хотя, если припомнить тщательнее, было не совсем так. Рык не просто вырвался. Весь Балур сделался рыком. Мышцы стали рыком. И мысли, и даже шаги, когда ящер ступал вниз, к деревне.

Так.

Он.

Этого.

Не спустит.

Он стыдился. Деревня смущала и стыдила его. Фиркин тащился следом, суетился, выкрикивал слова. Наверное, спрашивал о чем-то. А скорее, излагал некие тезисы о преимуществах совокупления с белками. Балуру было все равно. Рык не слушает бормотания. Он наливается ненавистью. Он растет. Он взрывается.

Конечно, выследить деревенских — проще простого. Они — легкая добыча. В их дома можно проскользнуть беззвучно. Можно стать их ночным кошмаром. Раздирать их, пить их кровь, погружать лицо в их внутренности.

Но Балур такого не сделает. Эти селяне недостойны стать частью аналеза. Нет. Они должны стать продолжением его трижды проклятой богами воли. Тем, чего захочет он, Балур!