От выстрела песком запорошило голову, влажные глаза провожали спасителя, взбирающегося по немой тропинке вверх, к небу. Уши отчетливо услышали тишину и благостное веселое журчание воды в ней.

Спасибо, братишка! Кто ты и где ты сейчас?!

…Не спится прорабу Жемчужному в эту холодную, вьюжную ночь, не спится-не дремлется, и только екает приятно сердце и все вспоминается тот бледный рыжеглазый солдатик, ушедший к небу, в свою неизвестную судьбу. И не убили, и не добили, не уничтожили, и жизнь продолжается, как всегда, поворачивая землю то к луне, то к солнцу, и по весне тают снега, и в черном бархате пашен произрастает зерно, посеянное свободными от веревок руками.

Погудывает печка-времянка, поплясывает пламя на щепах, долго еще до рассвета, видно, заблудился он где-нибудь в снежной степи за Магнит-горой…

На рассвете снова принимать навербованных, расставлять по работам, обеспечивать жильем и пищей, а пока повернемся-ка на другой бок, погреем моряцкие стылые косточки да потешим душу приятственной грустью по Настасье свет Васильевне и по сыну Андрюше. Ума не приложишь, куда бы определить их здесь, ежели вызвать на проживание… А жизнь-то, она ведь вся в расставаниях, не ждется ей, бросает то на бои, то вот теперь на стройку, и все время холостякует он в разлуке, вдали от семьи, как в бегах, зато теперь уж отстрелялся вконец.

Только когда уже начали ультрамаринно синеть окна, он заснул, унося с собою в сон непременно счастливые и радостные видения, каким и положено быть во всяком добром семейном кругу.

Утром распахнулось перед ним плотное серое небо и тихая белая земля. Он умылся свежим, выпавшим за ночь снегом, съел крупный ломоть пахучего деревенского хлеба, согрелся чаем и, подпоясав полушубок крепким, нестареющим флотским ремнем, отправился к горе Магнитной в свой рабочий обход.

Уже по вскрышным карьерам шевелились люди, разводя костры на обогрев, разбирая кайла, лопаты и носилки, у большой черной выемки котлована ожил, лязгая железом, экскаватор с красным флажком на кабине.

Начинались работы.

Костры неистово дымились, внизу дыма ярко светили атласно-алые языки огня, и эти маленькие вулканы, согревая людей, землю и небо, оживляли снежную степь до горизонта шелестящим потрескиванием. Все, как и вчера, все, как и должно быть. За огромной завесой немого неба пряталось утреннее красное солнце, и под этим небом вдруг разом заговорила рабочая тишина.

Ухала взрывами на уступах под перекличку свистков Магнит-гора, прогибались и шлепали доски под грузом тачек и топотом ног, повизгивали пилы, стучали топоры и кайла, сливались в суматошный гам голоса горнорабочих и землекопов, плотников и возчиков, приказные выкрики десятников, ржание лошадей и костровый треск, и все это в обнимку с деловым размеренным движением, не лишенным суеты и кутерьмы, по всему первому строительному участку.

На взгорье, у конторы, проутюжив снега, ярмарочно расположилось скопище подвод, розвальней, кошев — это опять пришел на распиловку и разделку лес из башкирской тайги и прибыли из ближних и дальних мест рабочие руки.

Здесь, около Урал-реки, воочию ожила та маленькая точка на широкой настенной карте Ильича, которая была отмечена им как архиважная, согласно его задумкам и плану уральского индустриального кольца. Она ожила здесь наяву, и это было здесь впервые и внове, и новый день с утра был похож на день творения, и нахлынуло в душу Матвея Жемчужного какое-то восторженное смятение с песенным ладом и так затеплило в груди сердце, что в пору остается сейчас только жить и радоваться.

Да и то, отшумела под красными знаменами победная гражданская война, развеялись по заграницам остатние недобитые враги, уничтожены по округе банды, возвернулись к пустым полям хлеборобы, обновилась за несколько весен земля, вымахали в юношей дети и как народное чудо развернулось горячее трудовое хозяйское дело у Магнит-горы, на ее железной груди.

И это вошло в его бытие как еще одна необыкновенная боевая веха, как возрождение — от расстрела до рассвета, от смерти — к жизни. И сам он еще — что твой добрый молодец, только вот пообвисли усы да очень явственно постарели руки.

И стоит он, краснознаменец Матвей Жемчужный, на горном ветру, над вольным простором, над всем этим великолепием работ, чутко слушая многоголосый шум и неумолкающее гудение, словно сердцебиение земли.

Это могуче гудела на всю округу, на всю страну южноуральская полпланетная степь, степь железная…

СВЕТЛАЯ ПЕЧАЛЬ

Маленькая повесть

Эта нехитрая история произошла недавно, но она надолго осталась в памяти двух людей, ибо с нее началась их жизнь и то, что добрые люди называют судьбой.

…Со дня рождения, от самого появления на белый свет Феде Ромашкину не везло. Родился он ночью, ровно в двенадцать часов, как по заказу. Родился — и молчит. Думали, хозяюшка мертвого принесла. Оживляли всей родней. Особенно старались старухи — шлепали по всем местам. Повитуха, веселая, с хитрыми глазками, всегда крестила потом при встрече: «Долго вы жить будете, Федор Акимыч. Два раза, почитай, рожденные».