Читаем Золотаюшка полностью

А сейчас он оберегал ее ровное дыхание, любовался и втайне ждал, вот она откроет глаза и станет снова Галией. Ох, эти ночные глаза… Около губ дыхание и светлячки добрые, доверчивые на лице, а больше ничего на свете нету. Вот прижаться — и уснуть.

Кружится шар земной. За окном скоро задымят ветра и ухнут первые снега, по булыжной мостовой зацокают чьи-то шаги, задребезжит по рельсам далекий трамвай, на сердце нахлынет грусть, и только рядом, под горячими грудями, всегда слышится ее сердце, и, как тут не обнимешь Галию, она тоже всего обнимет раскрытыми глазами. Целуй ее улыбку на податливых губах! И нежность шла от ее руки до щек, и теплота, присущая женщине, когда ей очень приятно и спокойно в ночной тишине. Он доверительно шепнул:

— Давай больше не будем ссориться…

Галия вздохнула.

— Это не ссоры. Просто мы так с тобой беседуем. Спи. Теперь нас будет трое.

Ромашкин стал долго, осторожно поглаживать ее.

— Сын?

— Не знаю. Может быть, дочка. Алтынчеч. Златокосая.

— Я буду тебя беречь, — только и сказал он и услышал в ответ усталое «спи».

После этого работалось и жилось хорошо, только однажды в коридоре общежития его остановил сосед. Этот человек, который всегда молча курил на скамеечке около дома, к которому Ромашкин начал присматриваться, был одет в мятую рубаху поверх брюк.

Он кивком позвал за собой, зашлепал тапочками по чисто вымытому полу.

«Что ему надо?!» — удивился Ромашкин и нехотя присел рядом на ступеньку крыльца. Ну, что ж… С этим соседом он был едва знаком, тот был нелюдим, всегда хмуро и загадочно молчал, а, приходя с работы, ночью шумно плескался и фыркал за стеной, оглушительно крякал — мешал сну.

Федор раньше долго гадал, где и кем работает сосед, узнать об этом стеснялся, пока Галия не сказала ему, что Максим Иванович работает на заводе знатным машинистом.

«Знатный» почесал живот, одернул рубаху, вынул папироску из пачки «Север», размял и стал стараться прищуривать свои круглые глаза, отводить прямой взгляд в сторону, словно очень его занимало розовое облачко пыли над полоской степного горизонта. Глаза почти не мигали, ресницы были черны и обводили глаза черно и красиво, как у красной девицы. Мужик добротный, с короткой стрижкой на большой голове.

Сосед, Максим Иванович, откашлялся, крякнул:

— Хм! Ты из какой деревни будешь?

Федор удивленно доложил:

— Из Верхнеуральской.

— Знаю. А ты сейчас, значит, в город перебрался. Ну, и как — где работаешь?

— Я по своей специальности. На мясокомбинате.

— Что ж, хорошее тоже дело. Кое-что знаю. Пастухом вроде?

Ромашкину хотелось добавить «старшим», но раздумал. Зачем попусту баланду травить!

Итак, сосед почем зря лезет в душу, а сам первый руки не подал и не познакомился по-настоящему.

Промолчал и услышал:

— Хм. Ну, а Галия Нагимовна кем тебе приходится?

Федор замялся, а потом выкрикнул:

— Как это кем?! Она — Галия мне! Невеста, жена, и вообще…

Сосед рассмеялся.

— У нас полюбовницами раньше называли.

Федор хотел уйти. Но, почуяв разумом, что это только начало, как у рыбаков бросок на живца, во всю душу рассердился:

— Сам-то один живешь! Ни жены, ни детей, а нас попрекаешь!

Сосед помолчал, пожевал губами:

— Хм. Да ведь оно так происходит. Как на крану. Подцепишь — лады! Промахнешь якорем — работай снова. Вот я подцепил одну женушку, а она сорвалась. Укатила без оглядки с командировочным каким-то. Убегом ушла.

— Тоже полюбовницей была?

— Нет. Женой. По закону. Не то что ты, не прописанным и не расписанным живешь. Два раза не по закону. Это нелады.

Сосед снова засмеялся.

Ромашкин вспомнил такой же смех в каптерке, его будто подбросило, и он выкрикнул с защитительной злостью:

— Она… давно беременна! Родит скоро.

Сосед о чем-то задумался, а потом тоже сердито бросил:

— Ну и лопух же ты за это! Разве можно так жить?! По-шаромыжному?! Вон комендант молчит пока, но если, говорит, меня прижмут, я их расселю. Чуешь? И дальше грозился, если он, ты, значит, не пропишешься — выселю на все четыре стороны! Так-то. А теперь сам соображай, что к чему…

Максим Иванович искал папироску в пачке «Севера», не нашел, смял ее, бросил ив аккурат попал комочком в мусорную бетонную урну, потом встал и, поджав губы, величественно раскрыл двери в коридор.

Ромашкин остался один. Долго сидел задумавшись.

Как же это они с Галией жили и жили, а не подумали о прописке и свадьбе, все откладывали на завтра, мол, не к спеху — успеется! Еще пришла в голову догадка о том, что без прописки в загсе их не распишут, а без прописки его выселят. Вот тебе и на!..

Ах, лопух, лопух…

Прав машинист, прав Максим Иванович, хоть и осталась обида на него и на себя, обида на то, что не он, Федор Ромашкин, сам догадался об этом важном деле, а кто-то по соседству надоумил его, осталась обида, легла тенью на сердце.

И вообще, все снова рушилось, и не было сияния, как когда-то на родной стороне. Но и то, их не оставят в беде — человека скоро родим!