– Нет, конечно. Он иначе не умел. Самоучка. Но от этого его работы не делаются хуже. Так и мой дедушка. Он нигде не учился лепке, поэтому его балерины такие смешные и трогательные. Знаешь, мама дедушку всегда называла большим ребенком и очень его любила. Мне кажется, даже больше любила, чем его собственный сын, то есть мой папа, – Люська посмотрела в окно и поморгала глазами, чтобы скрыть подступившие слезы. – Я его тоже очень любила. Он был моим лучшим другом, и теперь без него мне очень одиноко…

Они немного помолчали, потом Артем взял Люськину руку в свою, легонько сжал и сказал:

– Теперь ты не будешь одинокой.

Люська боялась пошевелиться. Вдруг Артем раздумает с ней дружить, отдернет руку, и тогда… тогда она навсегда останется самой одинокой на свете. Но Каретников руки не убирал. Они так и доехали до платформы Заречная и вышли из вагона – рука об руку.

День действительно выдался солнечный, яркий и необычно теплый для ноября. Кроме дачного поселка, за железнодорожным полотном никакого другого жилья не было, поэтому с электрички сошли всего несколько человек: Люська с Артемом, толстая тетка с сумкой на ручной тележке и молодая семья с орущим на невероятно высокой ноте ребенком лет трех. Люська с Артемом постояли немного на платформе, подождали, пока все пройдут, и, так и не разнимая рук, пошли по дороге к дачам.

Все тревоги последних дней постепенно оставляли Люську. Она наполнялась счастьем, как воздушный шарик воздухом. Казалось, отпусти сейчас Артем руку, и взлетит Люська к голубым чистым небесам. Они ни о чем не говорили, просто шли, но Люське уже казалось, что она будет помнить эту поездку всю жизнь.

На даче, в маленьком домике Караваевых, крашенном зеленой краской, тоже все было облито солнцем. На полочке в кухне нашлись консервы белорусской тушенки, а в шкафчике запасливая мама хранила в трехлитровых банках сухарики из остатков хлеба. Люська с Артемом, забравшись на подоконник, откуда открывался чудный вид на реку, грызли сухари, столовыми ложками ели тушенку и совершенно беспричинно смеялись.

– Ну ладно, – сказала, отряхнув руки от крошек, Люська. – Пойдем, я тебе мастерскую покажу.

Они вышли в крошечные сени. Люська толкнула бугристую дверь, и они оказались во владениях дедушки. У окна стоял стол, где дед раскрашивал фигурки. В стаканчике теснились многочисленные кисточки. На полочке пестрели баночки гуаши, тюбики темперы и разрисованные дедушкиной рукой глиняные птички-свистульки, лошадки, петушки, а еще барышни с корзинками, кошками и цветами. Рядом со столом находилась сложенная из желтого кирпича печь с черной заслонкой и металлическим листом на полу перед ней. Все стены были заняты стеллажами, и на полках в разных позах стояли те самые балерины. Артем взял в руки одну из них в розовой пачке и золотистой коронке на темноволосой головке.

– Это фея Драже из «Спящей красавицы», – сказала Люська. – Смешная, да?

Артем улыбнулся. Фея была нескладная, тяжеловесная, с лицом доярки из глубокой деревни.

– Мама звала ее Степанидой, – тоже разулыбалась Люська. – А вот и Евлампия. Видишь, на ней восточный наряд Гаянэ.

При виде этой Гаянэ Артем уже не мог удержаться от смеха. Люська подвела его к другому стеллажу:

– Гляди, а вот эти уже лучше.

Артем, по-прежнему улыбаясь, стал рассматривать следующую группу глиняных фигурок. Постепенно с его лица сползла улыбка.

– Знаешь, Люсь, – сказал он, – а в них что-то есть. Вроде и несовершенны, и тяжеловаты для балерин, но от них трудно отвести глаза. Твой дед был талантлив, это точно! Как его звали?

– Дмитрий Николаевич.

– Может, Дмитрий Николаевич кому-нибудь своих балерин показывал, и у того разгорелись на них глазки?

– Не знаю, Артем. Ничего не знаю. – Люське опять сделалось страшно.

Артем поставил на полку балерину в голубом наряде и подошел к Люське.

– Ничего не бойся, – сказал он. – Все будет хорошо. Тем более что завтра мы идем на Мольера. Не забыла?

Глава 7

Неприятности продолжаются

Перед театром мама соорудила из Люськиных непослушных волос весьма симпатичную прическу в виде раковины. А потом принесла из спальни свою любимую серую с голубым отливом блузку, украшенную вышивкой ришелье.

– Так и быть, – сказала она. – Дам на вечер. Не каждый день моя дочь ходит в театр с молодым человеком. К нашему с тобой цвету глаз цвет блузки здорово подходит.

Люська моментально переоделась. Мама была права: глаза сразу стали ярче и выразительнее. Люська хотела пойти в свою комнату, чтобы побросать в сумочку разные необходимые мелочи, но мама остановила ее. Она вытряхнула на стол содержимое своей косметички и торжественно произнесла:

– Садись!

Люська в недоумении уставилась на рассыпавшуюся косметику. Мама всегда сердилась, когда замечала у дочери подкрашенные ресницы или губы, а тут вдруг… сама наложила ей на веки светлые жемчужные тени, провела щеточкой по ресницам и даже чуть тронула губы перламутровой помадой.

– Отлично! – отодвинувшись от Люськи, сказала мама, удовлетворенно разглядывая свою работу. – Хоть на конкурс красоты!