Читаем Знак Ворона полностью

Он помнил, как она рассказывала, что, когда ей было двенадцать, она занималась сексом со своим отчимом. Причем без особого принуждения с его стороны. Как бы сама его соблазнила, соперничая с “маман”. Именно “маман” — так они ее все называли: и младший сводный братец Алиски Петруша, и сеструха Варвара… Маман — это вообще была отдельная история. А что касается романа с отчимом Николаем Германовичем, то Ванька полагал, это был тот редкий случай, когда Алиска рассказала о себе чистую правду.

Вообще, Алиска от природы была неплохой актрисой. И вот с набоковским сюжетом, надетым на ее биографию, у нее тоже получилось неплохо. Про секс с “папой” она рассказывала достаточно много. Как приходила к нему ночами в кабинет, когда тот работал над своей кандидатской, и часами ласкала его лысого молодца, что в трусах…

То-то он кандидатской не написал!

Встав утром в полпервого пополудни, похмелившись заблаговременно запасенной бутылкой пива, Ванька шел в магазин, затаривался… Потом выпивал полбутылки водки и садился к компьютеру.

Писать стихи…

Он перечитывал из того, что было написано ранее. К примеру, на Алискино двадцатипятилетие…

Друг Харитонов был Ваньке кем-то заместо отца. При том, что природный Ванькин отец ничему реально нужному в жизни его не учил, роль старшего наставника была определена Харитонову самим Провидением.

Именно Харитонов еще на втором курсе универа сформулировал мысль о поколении фарцовщиков и потребителей благ. Об отъезжающих Харитонов сказал: большинство едет не приумножать их цивилизацию, но пользоваться ее плодами. Исключение составляют единицы — вроде жены Синявского… А шлюхи — даже в статусе жен, что их “б” сущности качественно не меняет — цинично уезжают только потреблять.

Алиска именно такая! А он-то ей писал…

Да… Ванька выпивал еще полбутылки, валился навзничь на диван и думал…

Есть грубая русская поговорка, очень популярная — все слои населения, независимо от географии и образования, решительно употребляют ее в прямой речи, настолько аксиоматично правильной полагают ее смысл: “Не е… где живешь, и не живи, где е…шь!”

Был у Ваньки в застойные брежневские времена корешок один — Коля. Тоже в университете учился, между прочим… Сам родом с Украины. Гарный хлопец. Высокий, поджарый. С характерным для хохлов острым кадыком на длинной шее и опять же — носом. Притащился он в Питер аж из Ульяновска, где работал на железной дороге диспетчером…

Жил он не в общежитии, а снимал комнату в коммуналке. На Обводном канале.

Соседями у него, кроме прочих, были… Ванька тут даже подивился своей памяти, соседями Коляна были некие Мясоедовы. Вова, лет тридцати, оправдывающий свое фамильное прозвище рыхлый гигант, и его миленькая тоненькая жена с роскошным бюстом и почти белыми волосами. Ей бы в Голливуде сниматься, а она на “железке” диспетчером работала. Кстати, на дороге рабочий график был всегда “двенадцать в день через сутки и двенадцать в ночь — через двое”. То есть — скользящее расписание, позволявшее супругам Мясоедовым каждую вторую ночь добросовестно оставлять друг дружку в одинокой постели.

Но сосед Коля был тут как тут! И получилось так, что красавица Галя Мясоедова принялась спать через сутки со сменным экипажем. Ночь с мужем Вовой, другую с соседом Колей. И наоборот.

Кончилось это хорошей русской дракой. Этакой российской бытовухой коммунальной кухни!

Но разум возобладал. Коля женился на толстой евреечке, диспетчерше Московского вокзала, та получила отдельную квартирку, и зажил Коля с нею припеваючи. А Мясоедовы тоже получили квартиру. Вова свою неверную женку простил… И тем государство преумножилось.