Ульрих фон Герн был умен, знал это, но никогда не доверялся своему уму всецело и потому был опасен для противников вдвое. Он хорошо играл в шахматы, однако не соглашался с теми, кто уподоблял жизнь шахматной игре. Хороши шахматы, если черный слон в один неожиданный момент может превратиться в белого коня, ферзь — в пешку, а белое поле под твоим королем вдруг предательски почернеет. Если борьба в альтхафенском подполье и напоминала шахматную партию, то только тем, что люди Вишну выбывали один за другим, словно разменные фигуры.

С этим странным типом, полунемцем-полуполяком, их было столько, сколько пешек в шахматной шеренге, — восемь. Георг Вальберг, несомненно, считает себя королем, который соизволил появиться на доске лишь к концу игры. Ну что ж, господин король, позвольте поздравить вас с неотвратимым матом! Ваши пешки сражались честно. Первым вышел из игры фенрих Таубеншлаг. Его застрелил русский часовой при попытке подплыть к опоре железнодорожного моста. Река сама позаботилась о трупе смельчака. Итальянец Монтинелли задохнулся в неисправном аппарате. Лейтенант Вейзель умер от раны в живот, полученной при прорыве засады, которую русские устроили в дренажном коллекторе порта. Тогда же, можно считать, погиб и бедняга Кессель, едва не раскрывший тайну сифонного входа. После того как фенрих Хаске подорвался, минируя насосную установку, фон Герн понял, что развязка приблизилась вплотную.

Фон Герн был отчасти рад, что его силы таяли так стремительно. Он готов был и сам поторопить события. Ему давно уже хотелось вывести быстроходный катер из гранитного убежища… Но тут нагрянул этот наглый и самодовольный бурш — Вальберг. Он привез категоричный приказ взорвать водонепроницаемую дверь № 27 в штреке «Магистральный» и готовиться к приему пополнения — новой группы «вервольфов», которую должны были высадить на альтхафенское побережье с подводной лодки новые хозяева.

Корветенкапитан решил выполнить приказ наполовину: дверь взорвать, а затем имитировать полный разгром группы «Вишну». Сделать это было нетрудно. Ульрих знал, что последняя пара — Грюнбах и этот странный поляк — с задания не вернется. Он сам отрегулировал мину так, что любой поворот указателя часового механизма вызывал немедленный взрыв. Этот поляк подвернулся весьма кстати. Иначе в паре с Грюнбахом пришлось бы идти самому… Сложнее было отделаться от Вальберга. Старый «бранденбуржец» чуял опасность за добрую милю… Вот и сейчас он тревожно поглядывал то на фонарь в руках фон Герна, то на русский автомат, висевший на груди однополчанина.

— Ну что, Георг, — сказал Ульрих как можно спокойнее. — Пока они работают, не подышать ли нам свежим воздухом? Тут неподалеку есть вентиляционный выход. Я иногда принимаю там воздушные ванны. Поверь, это совершенно безопасно. Выход так зарос кустарником, что ни одна собака туда не продерется… Я называю это местечко «Тиргартен-парк».

Фон Герн поймал себя на том, что слишком долго уговаривает: Вальберг наверняка уже насторожился.

— Хорошо, — согласился Георг после некоторого раздумья. — Иди первым — у тебя фонарь.

Теперь и Ульрих заподозрил недоброе. Что у него на уме, у этого фальшбарона? Держать его за спиной чертовски неуютно… Может быть, там, за Эльбой, рассудили: «Мавр сделал свое дело, мавр может умереть»? Ну да отсюда без проводника не так-то просто выбраться… Тем более Вальбергу, который не раз бравировал своим «топографическим кретинизмом». Фон Герн успокоился лишь тогда, когда они вылезли на поверхность в зарослях терновника.

— Как говорил бедняга Кессель, «подышим свежим воздухом через сигарету», — усмехнулся Ульрих, протягивая пачку Заячьей Губе. Вальберг занялся добыванием огня из отсыревшей зажигалки. Он сидел боком к фон Герну, и корветенкапитан, не снимая автомата, всадил эмиссару под ребра четыре русские пули. Георг ткнулся лицом в подстилку из можжевеловых игл. В стиснутых пальцах, словно погребальная свеча, поигрывала желтым язычком сработавшая таки зажигалка…

Путь к мосту Трех Русалок был открыт!

В свете линзовых прожекторов

Соскочив с коробка, спичка долго шипела и наконец взорвалась желтым пламенем. Сулай никогда не курил в засадах. Но в эту последнюю ночь изменил давнему правилу. Мерзли колени и локти. В голове стоял неумолчный шум. Пылал лоб, горели щеки и ладони. Заболел.

За войну Сулай болел редко. Он никогда не считал болезнь уважительной причиной. Рана — другое дело, да и то не всякая…

Фляга с отваром спорыша опустела к полуночи. Глазам было жарко под приспущенными веками. А из бетонного зева штольни тянуло сырым холодом. «Ничего, ничего… До утра продержусь, а там в баньку, — обманывал себя Сулай. — Там враз полегчает. Уж распарю-то поясницу». И он рисовал себе, какую срубит баньку, когда дадут ему под начало заставу. И еще заведет он коней. Ведь пока будут государства, будут и границы. Пока будут границы — будут и кони…