Очнувшись, Микитин увидел купчика Феодора и в который раз подумал, что лицо у него неприметное. Лица как бы и нет. Ни за что не вспомнишь, пока не увидишь. Купчик протянул руку, помог подняться.

— Ты, стало быть, не только по торговому делу, но и… — через головную боль спросил Офонасей.

— Ну… Скажем, доглядеть кое за кем велено. И кое-что дознано. Только вот в тебе никак разобраться не мог. То ли ты в неведении пребываешь, то ли тоже с ними.

Холодом пахнуло от слов купчика.

— «С ними» — это с кем?

— А бес их знает, кто они! Орден какой-нибудь… полухристианский или полубесерменский. Нехристи!

Шли портом. Под маленьким золотым солнцем красным кровоподтёком застыло облако. Между суднами с поднятыми тонкими парусами, похожими на просвеченные крылья летучих мышей, пролегла по темно-изумрудной воде блестящая позолотой дорожка. Из чёрной тени судна выплыла лодка и поплыла по золоту. Офонасею на миг показалось, будто гребец в чалме. И Офонасей мысленно написал: «Когда солнце-доглядчик пряталось в схрон запада…»

— Пока ты, Офонасей, по ындийским землям ходил, на Русь еретическая отрава пришла. И уже некоторые священники не исповедуют веру православную, только внешне у них всё православное, а по сути — жидовская ересь! Всё им объединяться со всеми не терпится! Бесерменов и иудеев называют братьями! Только, может, не время ещё антихристу! Может, ещё царь православный не послушает еретиков поганых, которым только бесов причащать.

— А в чём ересь? — через головную боль спросил Офонасей.

— Троицу отрицают, а Христос, говорят, подобен Моисею и Давиду. И не воскресал Спаситель, а во гробе истлел. Говорят, держитесь закона Моисея — и хватит! Иконы хулят… Конец света, говорят, не наступит… А тут ещё ты со своими махатмами!

Свежий ветер приветливо пахнул с моря.

— Я тебе благодарен за писульку, что ты под Евангелием оставил, — через головную боль сказал Офонасей, — только, сделай милость, в другой раз сообщи как-нибудь по-другому, не заходи в мой дом без спросу!

— Теперь-то убедился, что змею у сердца пригрел? — спросил купчик, несколько задетый тоном Офонасея. — Но сейчас не об этом!.. Доглядчики доносят, что флот турского салтана к Кафе подходит. Если по-хорошему, то нонче и уезжать надо бы. Наши все собрались.

— А ты, стало быть, остаёшься?

— Стало быть, так… Попробуем под салтаном выжить.

63

С жуткой головной болью опустился Офонасей на ложе.

Он не знал и не мог знать, что в то же время совсем рядом, в сенцах, Мара, тайком возвратившись домой, стояла с зажатыми в руке горчичными зёрнами и именем повелителя змей заклинала маленькую гадину напасть на белого ятри и предать его смерти.

Через головную боль Офонасей слёзно молился, просил Господа просветить его тьму, ибо жизнь ставила загадки, разгадать которые было не под силу. И духом Офонасей возведён был на небо. Он испытал свет, в котором пребывал, и в нём не было изъяна многоцветия. Он был однородно светел. Всем существом своим, плотью и душой Офонасей был извещён, что будет переживать великий покой и радость беседы со святым апостолом Фомою. И изъятый из мира, пребывая в любви, услышал глаголы Фомы:

— Ты, Офонасей, забыл, что отсюда, из мира духовного, мы помогаем живущим по Христовым заповедям. Причислить тебя к ним очень и очень трудно. Ибо не умеешь ты жить по милости Божьей, и не сумел проявить волю и отказаться от даров бесовских, полученных в Ындии, и предал образ Божий, по Которому сотворён, но я умолил Господа на краткую беседу с тобой. А сам ты только сейчас сделал слёзный шаг пакибытию, и мы общаемся с тобой вне мирских образов. И я хочу сказать тебе, Офонасей, не казни себя за двух воинов раджи, ибо ты не убивал их. Они живы! А женщина, которая прилепилась к тебе, как ты сам уже догадался, двулична и коварна, у неё змеиное сердце. Она повелевает гадами, а у тебя, Офонасей, нет противоядия!

«У меня есть противоядие», — хотел сказать Офонасей, но промолчал, ибо чувствовал себя человеком с нечистыми устами. Апостол снова предупредил:

— У тебя нет его!

И свет отступил, оставив благоухание. Офонасей подошёл к иконам, за которыми хранил мешочек с противоядием. Мешочка за иконами не было. И вдруг ощутил скользящий холодок на голени. Повеяло жутью, и, пытаясь избавиться от неё, Офонасей беспомощно дрыгнул ногой, пытаясь вытряхнуть гадкую тварь из портков. Ещё дрыгнул ногой… Ещё… И маленькая чёрная змея шмякнулась о стену. И тут же была раздавлена табуретом. Офонасей отшвырнул его и, сев на пол, разодрал штанину. Рванул поясок, перетянул ногу ниже колена, бросил в топящуюся голландку кочергу, долго давил на ранки, как бы обведённые пыльцой горчичных зёрен. Метнулся к столу, схватил нож. И полоснул им по раненой ноге.

— Зря стараешься!

Офонасей не обернулся на спокойно-презрительный голос Мары. Он вынул из голландки кочергу и приложил раскалённым концом к ране. Слышно стало, как скрипят его зубы. Мара, стоя в дверях, разжала кулачок левой руки, и горчичные зёрна посыпались на пол. Кусочек чёрной змеи с окровавленными внутренностями, конвульсивно дёргаясь, пополз к Маре.