Читаем Змеесос полностью

— Понятно, — сказал Миша.

— А вы пробовали когда-нибудь наркотики? — лукаво щурясь, спросил Афанасий Чай.

— Не помню… Может быть… Что-то курил… Пил… Ел…

— Это — чепуха! — засмеялся Чай. — Если у вас есть желание и вам позволяют ваши этические и эстетические установки, я могу угостить вас своим лучшим произведением. Последние лет восемь я немного отошел от общественной шумной жизни, от турниров, от исследовательской деятельности и, тихо живя в своей характерной квартирке, ежедневно употребляю то, что я вам собираюсь предложить… Это — чудесная штучка! Я думаю, вам должно понравиться. Вы согласны?

— А… это не вредно? — спросил Миша. — Привычки не вызывает?..

Чай откинул голову назад и заразительно засмеялся. Потом он добродушно сказал:

— Молодой человек!.. Ах, темнота, темнота… Какая привычка? С одного-то раза?!

— Да, но мне захочется еще, — сказал Миша.

— Так это же прекрасно! — самоупоенно проговорил Афанасий, вдруг обняв Мишу так, что руль повернулся влево, а вместе с ним и машина.

— Осторожно, — сказал Миша. — Так что же тут прекрасного? Это же вредно!

— Это — полезно, друг мой! — убежденно сказал Афанасий. — Вы только посмотрите на меня. Как я выгляжу?

Миша бегло осмотрел его коренастую, мускулистую фигуру, отметив про себя неподдельный здоровый румянец на щеках, а также живые, умные глаза, в которых словно таилась бездна интеллекта и мудрости.

— Вы выглядите отменно, — сказал он.

— Ну вот. Говорю вам: это лучшее мое произведение, и оно не вредно ничуть.

Миша задумался, сосредоточив свой взор на пустой дороге. Повсюду начинались сумерки, и машина затерянно и одиноко неслась посреди этой реальности. Миша еще больше нажал на газ и сказал:

— Ну что ж… Я согласен. Показывайте дорогу.

— Вот и отлично! — крикнул Чай и хлопнул в ладоши. — Пока — прямо.

Они ехали молча мимо Центра, и начинался вечер; улицы приняли их, а прохожие смотрели им вслед. Они доехали до какой-то башни с фонарем, и Афанасий тихо сказал:

— Остановите, дальше мы пойдем пешком.

Они вылезли из машины и пошли по мостовой вдоль какой-то стены. Где-то капали остатки бывшего дождя, или что-то еще, создавая характерный приятный звук; и лужи, встречающиеся на их пути, были желтыми, то ли от фонарей, то ли от луны, и дорога снова была пуста, как недавнее шоссе; и возвышенная грусть опять возникала в душах и умах.

Все было отлично. Миша посмотрел направо и сказал:

— О, как я люблю эту вечернюю прелесть сияющих минут под навесом умиротворительного блеска звездных путей и снов! Я ощущаю собственный предел, свое упоенное бессилие прорвать насквозь все это — то, что готово льнуть и трепетать, и обволакивать меня собой; я ощущаю низменный стыд. коварный восторг, пряный экстаз от прикосновения к этому камню, или к этой воде; или же эти деревья, их ветви, их ветки, их темные ветви — они знают подлинную тайну, они всегда были со мной, они всегда были во мне; я готов быть с ними, я хочу быть с ними!. Я смотрел в ночное окно, лежа в постели, я видел ветви, в них был весь мир, все возможности; но они были ими, они были конкретны, явленны, ощутимы; я видел их мудрость и абсолютную красоту, я вижу их сейчас над собой вместе с башней из камней и водой, и мне стоит только заплакать, только прекратить эти секунды, только обнять все это, и только быть здесь. Ибо одно воспоминание об этом сейчас заставит меня быть всем. Смерть станет лучшей матерью; убейте меня, Афанасий, я достиг того, что желал!

— Миша! — отвечал ему Чай. — Я един с вами в этом, я могу убить вас, я могу вознести вас. я хочу уколоть вас. Я хочу внести вас, как ребенка, в мою прекрасную комнату и уложить на ложе, уютное, как и здешний мир; я хочу приготовить вам лучшее, что я могу, я хочу увидеть ваш предсмертный восторг, и вы станете тем, кем должны стать, и ваша прапамять расцветет и заставит вас действовать и улыбаться. Идемте вперед! Пока что еще есть тайны, и мы можем быть.

— Но вы готовы делать все? — дрожа, спросил Миша Оно.

— Я готов ко всему, — ответил Афанасий Чай и нежно сказал: — Мы пришли. Вот моя дверь. В этой башне. Вперед, в мое царство, вперед в мой дом!

Миша вошел в дверь.

Кто-то умер.

— Это здесь вы занимаетесь своими делами? — спросил Миша Оно, переступив порог.