Читаем Злые вихри полностью

Затѣмъ появилась бутылка старой Снѣжковской наливки.

Аникѣевъ и Алина завтракали съ большимъ аппетитомъ.

-- Послушай, Платонъ, да, вѣдь, ты достигъ совершенства, сказала Алина, рѣшившись еще разъ полюбезничать съ "дятломъ":-- я давно такъ вкусно не ѣла. Мой поваръ мнѣ ни разу не подавалъ такого удивительнаго мяса.

Но Платонъ Пирожковъ былъ не умолимъ и только повелъ усами, будто совсѣмъ и не слышалъ обращеннаго къ нему комплимента.

-- Кофею прикажете?-- уныло спросилъ онъ Аникѣева.

-- Конечно,-- отвѣтилъ тотъ.

-- Ecoute, mais il va m'empoisonner!-- смѣясь, шепнула Алина, когда "дятелъ" вышелъ.-- Онъ меня, должно быть, совсѣмъ ненавидитъ. Я передъ нимъ разсыпаюсь, а о въ глядитъ на меня, будто у меня ножъ за пазухой!.. И какъ онъ постарѣлъ за эти годы... бѣдный Платонъ! Ну, ничего, пусть ненавидитъ, а я его люблю,-- я знаю, какъ онъ тебѣ преданъ...

-- Да, можетъ быть, это единственный другъ мой!-- печально сказалъ Аникѣевъ.

-- Единственный?!-- спросила она, весело засмѣявшись

Когда кофе былъ поданъ, а складной столъ съ остатками завтрака вынесенъ Платономъ Пирожковымъ, Алина рѣшилась подойти къ главной цѣли своего посѣщенія. И все-таки ей невольно было жутко начать; неясное сознаніе подсказывало ей теперь, что все это не такъ легко, какъ ей казалось. Она оглядывала комнату, любовалась ея гармоническимъ убранствомъ, потомъ остановилась передъ портретомъ Софьи Михайловны и долго молча на него глядѣла, восхищенная, поражаясь удивительнымъ, хотя и неуловимымъ сходствомъ этой прелестной женщины съ ея Мишей.

-- Помнишь,-- наконецъ, сказала она:-- какъ хорошо висѣлъ этотъ портретъ въ Снѣжковѣ, какъ онъ всегда былъ эффектно освѣщенъ. Помнишь, какъ мы подъ нимъ съ тобой сидѣли въ зеленой комнатѣ.

-- Да,-- глухо отвѣтилъ Аникѣевъ:-- но ужъ больше никогда сидѣть тамъ не будемъ, все рѣшено, ты застала меня за письмомъ къ брату. Я пишу ему, что согласенъ, пусть онъ покупаетъ Снѣжково. Другого выхода нѣтъ...

Щеки Алины вспыхнули, и глаза ея радостно сверкнули.

Онъ самъ началъ, теперь нужно...

XXXII.

-- Выходъ есть, и очень простой,-- сказала она:-- завтра у насъ будутъ деньги.

-- Какія деньги?-- изумленно спросилъ онъ.

-- Обыкновенныя, настоящія, какія всегда бываютъ,-- отвѣчала она, подходя къ нему, обнимая его и нѣжно ему улыбаясь.-- Къ несчастію, не столько, сколько бы мнѣ хотѣлось и сколько нужно для того, чтобы отогнать отъ тебя всѣ эти противныя заботы, чтобы сдѣлать тебя такимъ же свободнымъ и безпечальнымъ, какимъ ты былъ прежде. Но погоди немного, не больше году -- и все придетъ, все придетъ, моя радость...

Онъ сразу поблѣднѣлъ и отстранилъ ее отъ себя задрожавшей рукой.

-- Что ты говоришь? Что такое? Ты, кажется, предлагаешь мнѣ деньги... твоего... мужа...

-- Ахъ, Боже мой, милый, не дѣлай такихъ страшныхъ глазъ!-- еще нѣжнѣе продолжала она.-- Я вовсе не предлагаю тебѣ денегъ князя. Это мои, мои собственныя деньги. Я тебѣ не говорила, вѣдь, я, наконецъ продала мою землю и даже очень, очень выгодно. И вообще, какъ могла и сумѣла, за это время я устроила свои собственныя денежныя дѣла. Ну, словомъ, у меня теперь, сейчасъ вотъ, есть готовыя деньги... конечно, une misère, всего, какихъ-то тамъ тридцать пять тысячъ... Но для начала, чтобы покончить со всѣми твоими теперешними затрудненіями, вѣдь этого довольно?

-- Алина!-- воскликнулъ внѣ себя Аникѣовъ.-- Подумай о томъ, что ты говоришь!.. Ты меня оскорбляешь... Конечно... я понимаю... ты не даешь себѣ отчета въ своихъ словахъ... ты по поняла, что они значатъ. Ну, такъ оставь же это, и никогда не вздумай возвращаться къ подобному вздору, если не хочешь, чтобы я не на шутку разсердился... Мнѣ и такъ тяжело,-- говорилъ онъ, въ волненіи отходя отъ нея и садясь къ столу.-- Я все же думалъ, я, вотъ видишь ли, былъ совсѣмъ увѣренъ, что ты хоть немного меня знаешь и что такого предложенія мнѣ... мнѣ и ты не сдѣлаешь!

Она его знала, знала его мнительную обидчивость, его, иной разъ, совсѣмъ болѣзненное самолюбіе. Поэтому-то до сихъ поръ она и но рѣшалась предложить ему свои деньги. Поэтому-то ей и трудно было начать такое объясненіе.

Но, вѣдь, вотъ прошла послѣдняя минута, послѣдняя крайность, и только она одна можетъ дѣйствительно выручить, что же тутъ для него, обиднаго?..

Должно быть, она не такъ принялась, сказала какое-нибудь неумѣстное слово. Какое? Ей казалось, что она говоритъ именно какъ слѣдуетъ, и то, что слѣдуетъ. Но онъ такъ чувствителенъ, такъ нервенъ. Онъ совсѣмъ боленъ. Надо, однако, его уговоритъ, успокоить...

Она вся была полна страстной къ нему нѣжностью и въ то же время боялась его, боялась въ немъ тѣхъ для нея непонятныхъ сторонъ его характера, его внутренняго міра, которыя и тогда еще, въ счастливое снѣжковское время, иной разъ выступали передъ ней наружу и пугали ее потому, что она ихъ не понимала.