Читаем Злые вихри полностью

-- Не взводите на него напраслины, княжна,-- перебилъ ее Аникѣевъ:-- его уже давно нѣтъ въ Петербургѣ. Около двухъ недѣль тому назадъ я получилъ отъ него записку, всего нѣсколько словъ: "прости, ради Бога, прости! Буду писать изъ Рима. Вернусь скоро". И я его простилъ. Простите его и вы, княжна, вѣдь, онъ всегда такъ, и на него нѣтъ возможности сердиться. Почему такъ неожиданно, въ одну минуту? Что ему Римъ и что онъ Риму?!. Вернется, станетъ объяснять и -- ничего не поймешь... Его надо брать такимъ, каковъ онъ есть, и надо его любить, потому что несмотря на все, онъ все-же лучшій изъ лучшихъ.

-- Да, вы правы,-- задумчиво сказала Нина, и нѣсколько минутъ поговорили они о хорошенькомъ князѣ.

Марья Эрастовна слушала и пристально смотрѣла на Аникѣева.

-- Знаете, что?-- вдругъ перебила она ихъ бесѣду:-- на свѣтѣ бываютъ странныя, поражающія сходства. Вотъ гляжу я на васъ, Михаилъ Александровичъ, какъ только вы вошли, и все удивляюсь: на кого вы похожи, необыкновенно похожи! Только сейчасъ вспомнила. Въ моей молодости знала я одну чудесную свѣтскую дѣвушку. Она даже мнѣ свойственницей приходилась, и я ее очень любила... Нельзя было не любить ея! Красавица была, доброты ангельской, музыкантша, какъ пѣла!.. Вотъ и въ этомъ опять съ вами сходство... Я тогда зиму проводила въ Петербургѣ, въ домѣ у дяди Лотухина, выѣзжала тоже, и мы подружились, хотя и совсѣмъ ужъ не подходили другъ къ другу. Я деревенщика, толстушка, дурнушка. Меня отецъ иначе, какъ тумбой, и не называлъ никогда. Она, говоря изящнымъ "штилемъ",-- греза поэта! Она покоряла всѣхъ, изъ-за одной ея улыбки братья и закадычные друзья готовы были перѣзаться и перестрѣляться. Всѣ думали, что ее ждетъ какая-нибудь высокая, счастливая доля. А между тѣмъ...

Но Аникѣевъ ужъ понималъ. Онъ не хотѣлъ, чтобы Марья Эрастовна продолжала.

-- Мнѣ кажется,-- сказалъ онъ, перебивая ее:-- вы говорите о графинѣ Садовской, о Софьѣ Михайловнѣ... о моей матери...

Марья Эрастовна даже поднялась съ кресла и ротъ разинула, а потомъ ударила себя своей маленькой толстой рукой по лбу.

-- Батюшки, вотъ затменіе-то! Да, вѣдь, я знала, что она вышла замужъ... и фамилію помнила. Нечего сказать, хороша! Такъ вы сынъ нашей Софи? Ну, знаете, милый мой, это ужъ совсѣмъ другое... дайте мнѣ обнять васъ!

Она по родственному взяла руками голову Аникѣева и крѣпко поцѣловала его въ лобъ.

Въ одно мгновеніе всѣ они оживились, и больше всѣхъ преобразился Михаилъ Александровичъ.

Онъ говорилъ о матери, разспрашивалъ, какимъ-же это образомъ Марья Эрастовна совсѣмъ потеряла ее изъ виду: вѣдь, они такъ часто жили въ Петербургѣ.

Марья Эрастовна объяснила ему всѣ обстоятельства своей жизни, свои скитанія, свою нелюбовь къ Петербургу, куда она, особенно въ прежніе годы, пріѣзжала только но необходимость и на короткое время. Потомъ они перебрали свое свойство и родство и то и дѣло находили общихъ дальнихъ родственниковъ, какъ это всегда случается между русскими дворянами.

Нина молча и внимательно слушала, слушала и радовалась: теперь знакомство ея, свиданія съ Аникѣевымъ обезпечены; тетя тряхнула стариной, ушла въ воспоминанія молодости и вонъ какъ ласково глядитъ на Аникѣева... Да и онъ совсѣмъ оживился!

Ахъ, какъ хорошо, какъ весело!

XVII.

Оживленная бесѣда между Аникѣевымъ и Марьей Эрастовной продолжалась и въ столовой, куда они перешли пить чай около десяти часовъ. Кончилось тѣмъ, что Михаилъ Александровичъ совсѣмъ побѣдилъ сердце кругленькой генеральши.

Самъ же онъ, подъ вліяніемъ ея воспоминаніи и разсказовъ о покойной Софьѣ Михайловнѣ, впалъ въ грустно-пріятное, музыкальное настроеніе. Онъ ощущалъ какъ-бы близость своей матери, что съ нимъ случалось время отъ времени. Это ощущеніе всегда приносило ему атмосферу его дѣтства и юности, всегда рождало въ душѣ міръ образовъ и звуковъ, просившихъ воплощенія.

Такъ случилось съ нимъ и теперь -- онъ долженъ былъ пѣть. Таинственнымъ, но неизмѣннымъ процессомъ въ немъ созрѣвала импровизація.

Когда они снова пришли въ гостиную,-- онъ прямо направился къ роялю.

Нина восхищенно переглянулась съ теткой. Онѣ сѣли рядомъ на диванчикъ, въ глубинѣ комнаты. Нина такъ вся и насторожилась.

Будто тихія волны, медленно набѣгая одна на другую, полились съ клавишей рояля. Потомъ издали донеслись звонкія трели соловьиной пѣсни. Но вотъ все стихло, открывалась какая-то таинственная завѣса, пахнуло какъ бы душистой теплотой -- и пробужденный, задумчивый голосъ запѣлъ:

Полночныхъ розъ сильнѣй благоуханье,

Весь замеръ садъ въ объятьяхъ тишины,

Все глубже тѣнь, и все яснѣй сіянье

Изъ-за вѣтвей прокравшейся луны...

И Нина видѣла передъ собою эту чудную ночь", и тишина обступила ее, и благоухали розы, посеребренныя луннымъ сіяньемъ...

Откуда-же взялась эта весенняя ночь, со всей полнотою своего обаянія? Не сонъ-ли это?

И вотъ, сейчасъ-же отвѣчая ей, голосъ пѣвца поднимался выше и выше, разгорался вдохновеніемъ:

Не свѣтлый сонъ незримою рукою

Передо мной завѣсу распахнулъ,

Нѣтъ, не во снѣ далекою весною

Мой старый садъ вновь на меня дохнулъ...

Не ты-ль мечта, давно забытый геній,

Мнѣ принесла воскресшіе цвѣты,