Читаем Злые стволы полностью

И, главное, совершенно ничего не было выпить. Чтобы хоть как-то облегчить свое бедственное положение.

Утром в камеру заглянул следователь.

— Ну что, готов? — спросил он.

— К чему?

— К чистосердечному признанию.

— Готов.

— Ну?

— Чистосердечно признаюсь, что ни хрена не виновен. И что жрать хочу.

— Значит, не въехал. Значит, будем работать дальше.

Следователь ушел.

Зубанов лег на нары и повернулся лицом к стене. И лежал минут сорок. Потом встал и что есть мочи забарабанил в дверь кулаками.

— Откройте! Мне в сортир надо! Надзиратель приоткрыл окно кормушки.

— Чего тебе?

— В туалет бы, — уже без напора, уже искательно попросил узник. — Сил нет терпеть.

— В туалет? В туалет через следователя.

— Но я не могу больше терпеть!

— Это твои проблемы, — и надзиратель попытался закрыть окошко.

— Тогда зовите следователя. Майор пришел сразу. Как будто ждал за стенкой.

— Ну что, признаем свою вину?

— Вначале туалет.

— Вначале показания, — и майор раскрыл папку с чистыми листами бумаги.

— Что писать?

— Что это ты ударил милиционера. «Это я ударил милиционера», — написал Зубанов.

— Э нет, так не пойдет, — скривился майор и скомкал бумажку. — Давай по полной форме: кто, когда, при каких обстоятельствах, по каким мотивам. Со всеми подробностями.

— Тогда вначале в туалет. И еще опохмелиться! Иначе не вспомню.

Майор внимательно посмотрел на заключенного.

— Ты или дурак, или, наоборот, очень умный.

— Тогда лучше дурак. С дурака взятки гладки.

— Напишешь — позовешь, — сказал майор, бросил на пол раскрытую папку и ручку и ушел.

«Все-таки им зачем-то нужны эти показания, раз они так прессингуют, — подумал Зубанов. — Неужели они действительно хотят меня упечь?»

А раз хотят — значит, упекут. Состав преступления — налицо. Телесные повреждения — на лице. Наверняка найдутся свидетели, подтверждающие официальную версию. И свидетели морального разложения подсудимого на почве беспробудного пьянства. То есть, выходит, я сам себя переиграл. Что они и учли в своих разработках. И выходит, из вольного алкоголика я превращусь в подневольного зека. Со всеми вытекающими последствиями.

Зубанов встал и снова заколотил в дверь.

— Ну, чего тебе опять?

— Скажите майору, что, если меня не отведут в туалет, я перестану давать всякие показания и объявлю голодовку.

— А если отведем?

— Тогда я подумаю.

— Ладно, отведите, а потом сразу ко мне в кабинет, — услышал узник голос майора.

Надзиратель захлопнул кормушку. И открыл дверь.

— Выходи.

Надзиратель был не один. Надзирателей было трое.

— Пошли.

«А „руки за спину“ где?» — мельком удивился заключенный. И пошел по коридору.

— Направо. Еще направо… Туалет был необычный. В смысле обычный. С кабинками. И унитазами.

— Забирайся, — скомандовал провожатый.

— Вы что, так и будете… стоять? — спросил Зубанов.

— А что? Ты не баба, чтобы нас стесняться.

— Ну и черт с вами.

Зубанов спустил штаны и сел. Он сел и подумал, что это очень бескультурная тюрьма. Потому что человеку не дают даже по такому сугубо личному делу уединиться. И в то же время очень культурная. Потому что есть где уединиться.

Он отсидел положенное время и потянулся к бумаге. Бумага висела на вбитом в стену гвозде.

Зубанов внимательно посмотрел на гвоздь и все понял. В том числе то, что не понимал еще минуту назад.

В туалетах камер предварительного заключения не бывает бумаг, висящих на гвоздях. Потому что не бывает гвоздей. И значит, этот гвоздь торчит не в стене камеры предварительного заключения. И значит, эта камера предварительного заключения находится не в отделении милиции. И значит, эти милиционеры — не милиционеры.

И значит, он зря или, наоборот, не зря все это время гробил печень жуткими количествами алкоголесодержащей продукции.

А самое главное, он понял, что ему подарили шанс…

Зубанов захватил пальцами бумагу. Вместе со шляпкой гвоздя. И сильно потянул на себя. Гвоздь был вбит неглубоко и уже расшатан и потому поддался. Он завел бумагу за спину и уронил гвоздь в штаны.

— Все?

— Все.

— Ну тогда пошли.

Зубанов и его провожатые прошли по коридору. Но не в камеру. В следственный кабинет.

— Ну что, облегчил… жизнь? Теперь давай облегчим участь. Будешь писать?

— Буду.

Майор пододвинул бумагу и ручку.

«Я, Зубанов Григорий Степанович…» — написал полковник и огляделся по сторонам.

Кабинет был маленький. С зарешеченным окном. С сигнализацией на стекле. С единственным столом и двумя стульями. И с сейфом. Это очень важно, что с сейфом.

— Давай, давай. Пиши, — поторопил майор, посматривая в окно.

— А опохмелиться дашь?

— Дам. После того, как напишешь. Зубанов снова наклонился над бумагой. И стал писать. Писал он очень долго, чтобы максимально утомить внимание следователя. Часто останавливался, задумывался, перечеркивал написанное и просил новый листок.

Майор ему не мешал. Он сидел, навалившись спиной на стену, и курил. Майор знал, что подследственному, который решился на добровольные признания, лучше под руку не соваться, чтобы каким-нибудь неосторожным словом или действием не сбить с пути истинного. Майор курил и искоса поглядывал на множащиеся листы.

— Все, — сказал подследственный и отбросил ручку.