Читаем Злые духи полностью

– Ты, Танюша, просто капризничаешь, – замечает Илья, – у тебя после болезни нервы расхлябались. Сама все время говорила о своей картине, даже во время болезни бредила ею, а теперь почему-то не хочешь.

– А теперь не хочется, – упрямлюсь я. – Не приставай ко мне, точно ты меня гонишь. Если тебе нужно, чтобы я уехала, так я уеду, – прибавляю я, готовая расплакаться.

– Ты сама, наверное, сознаешь, что говоришь глупости, Таня. Ты капризничаешь, как маленький ребенок.

– Да, – сержусь я, – ты так всегда смотришь на меня! По-твоему, у меня все одни капризы. До моей души, до моих нервов тебе никакого дела нет! – Слезы текут из моих глаз. Я поспешно встаю и ухожу в каюту.

Сидоренко стоит недалеко, он едет провожать нас до Г. Он слышал наш разговор и полон надежд. Как вы ошибаетесь, наблюдательный Виктор Петрович!

Мне стыдно, мне ужасно стыдно за эту сцену с Ильей. Я лежу в каюте. Он входит осторожно, думая, что я уснула, и что-то ищет на столе.

– Илюша, – я протягиваю ему руку, – прости меня, родной.

Он берет мою руку и крепко целует.

– Я не сержусь, Таня.

– Присядь сюда. – Я подвигаюсь, давая ему место на койке.

Он садится, я беру его руку, прикладываю к своей щеке и говорю:

– Не надо, Илюша, дразнить меня.

– Бог с тобой, Таня, что ты выдумываешь? Тебе ведь нельзя перечить, – смеется он. – Все тебя балуют: и судьба, и критика, знакомые, поклонники, вот мы и стали такими избалованными, что сладу нет!

– Все балуют меня – это правда, кроме тебя, Илья.

– Вот те на!

– Я тебя так люблю, так люблю, что всем для тебя готова пожертвовать – всем, даже искусством! – я прижимаюсь к нему.

– Да я никакой жертвы и не потребую от тебя никогда, Танюша, – говорит он ласково.

– Мне хочется сейчас, – говорю я умоляющим голосом, – чтобы ты сказал, что любишь меня крепко-крепко.

– Как ты любишь слова, Таня! Неужели вся моя жизнь, все мое отношение к тебе не доказывают этого? – спрашивает он с упреком. – Неужели нужны еще слова? Ах, Танюша, Танюша, глупенькая ты моя девочка! Ну не капризничай, поцелуй меня и пойдем на палубу. Какая же ты у меня фантазерка – все где-то носишься.

Это правда, я знаю, что ты всегда, все эти пять лет, доказывал мне свою любовь, но вот сейчас, в эту минуту, мне надо чего-то другого. Может быть, слов, но ты их не сумел сказать, несмотря на всю твою любовь, Илья.

В Москве мы остановились на два дня, чтобы показать Жене город. Как все занимает милую девочку! Что ни день, я ее люблю больше и больше. Какая она умница и сколько в ней доброты! Она жизнерадостна, как ребенок, но на жизнь смотрит серьезно, гораздо серьезнее многих людей. Как устойчивы ее принципы и как видна в ней теперь уже женщина долга. У нее нет широты, но она так юна и так мало видела в своем маленьком мирке. У меня к ней прямо материнское чувство. Это чувство у меня, может быть, сильно развито, но мои двое детей умерли, не прожив месяца. От Ильи я не имела детей. Вот это неудовлетворенное материнское чувство я перенесла, верно, на Женю. Я ею восхищаюсь, украшаю ее.

Илья говорит, что Женя удивительно похорошела, а все потому, что я изменила ее гладкую прическу на более пышную, купила ей шляпу по своему вкусу и научила ее носить.

Мы бегаем эти два дня по городу без отдыха.

Илья должен со многими повидаться в Москве. А мы носимся по музеям, осматриваем Кремль, завтракаем и обедаем в ресторанах.

Женя в каком-то чаду. Все ей ново, все интересно, она хочет все видеть, все знать и вечером, ложась в постель, проливает горькие слезы о своей бессердечности – она сегодня о мамочке даже не скучала.

Когда Илья смотрит на нас с Женей, на лице его такое довольство и счастье, что я не удерживаюсь – бросаюсь к нему на шею, Женя за мной, и начинается возня.

Да, Илья счастлив. И неужели я посягнула бы на это счастье?.. Никогда!

Я думаю не ехать никуда. Мне мучительно хочется закончить мою картину, но бог с ней, с картиной. А теплый снег меня что-то не соблазняет. Зачем я потащусь одна, зачем буду расставаться с Ильей и Женей?!

В Петербурге застаю массу писем и между ними длинный тонкий конверт. Я сразу узнаю четкий узкий почерк.

Читать ли письмо? Просто бросить его в камин. Но… я разрываю конверт…