Читаем Злые духи полностью

В кабинете, несмотря на яркий день, было зажжено электричество, так как единственное окно выходило в полутемную залу, еще пустую: обычный час завтрака еще не наступил.

Леонид, пуская дым, пристально вглядывался в лицо Ремина.

Лицо это было бледно, черные брови нахмурены, а губы слегка закушены.

– Что сегодня с вами? – спросил Леонид. – Вы меня даже не слушаете.

– Ах, простите, – вдруг встрепенулся он. – Я задумался… да… вы говорили о деревянных постройках, это, конечно, жаль, что многое…

– Оставим то, о чем я говорил, – ласково почти нежно сказал Леонид, – поговорим о другом, о том, что меня огорчает и смущает. Я давно замечаю, что вы не в духе. Милый Алексей Петрович, верьте же мне – мне больно! Больно, что вы скрываете от меня что-то. А я чувствую, что это «что-то» мучает вас. Вы болеете душой и скрываете… А помните, как вы всегда стояли за откровенность? Неужели я не заслужил ее?

Голос Леонида задрожал, и он ласково положил руку на руку Ремина.

– Право, ничего, не стоит – просто нервы расшатались… – ответил Ремин, стараясь говорить беззаботно.

Леонид помолчал с минуту и потом заговорил опять:

– Странно, я сначала был против того, чтобы люди говорили другим о своем внутреннем мире. Мне казалось это скучным и бесполезным, но я заметил, что иногда от неоткровенности люди теряли свое счастье, и я понял свою ошибку.

Когда эти люди не знали, где их счастье, боялись ошибиться, это еще ничего, но ужасно, когда они чувствовали, знали наверное – и молчали!

Молчали! Прошли мимо и сознательно выбрали суррогат…

Однако, какой странный разговор мы завели. Толкуем о счастье! Будем говорить о чем-нибудь другом, постороннем… ну хоть о Варваре Анисимовне.

Рука Ремина слегка дрогнула.

– Почему именно о ней? – сказал он как-то неохотно.

– Я очень жалею, что вы начали было и бросили писать ее портрет, и теперь я решил подговорить папу Трапезонова заказать вам его – он согласится.

– Я не возьму заказа на портрет, я не портретист, я никогда не писал портретов.

– Вы удивительно схватываете сходство, я это сужу по вашим наброскам. Отчего вам не попробовать?

Я сам не знаю почему, но портрет Варвары Анисимовны засел у меня в голове, и если бы я был художник, я бы сейчас его написал.

Что-нибудь тяжелое, византийское кругом… Да, да Византия, тяжело-роскошная, с душными куреньями и золотой парчой, и эта женщина, полуобнаженная, с ее роскошным тяжелым телом, медленная от драгоценностей, надетых на нее… у запертой двери, покрытой тяжелыми металлическими украшениями…

Запертая дверь, хранящая какую-то душную тайну… Ах, как бы это было красиво!

Ремин молчал.

– Неужели вас не соблазняет написать Варвару Анисимовну в такой обстановке?

Я видел ее в бальном туалете, у нее такие руки и плечи, что вы придете в восторг. Женщины-зубочистки до смерти надоели и перешли уже на плакаты…

А ее глаза? Эти длинные, странные, загадочные глаза. А рот? Страстный, гордый и такой страшно-красный, что кажется раной на этом бледном лице…

Ремин как-то невесело рассмеялся.

– Право, можно подумать, Леонид Денисович, что вы влюблены в Варвару Анисимовну.

Леонид задумчиво сложил руки под подбородком и, смотря куда-то в пространство, заговорил тихо, мечтательно:

– Мне вспоминается одно стихотворение Майкова из его «Неаполитанского альбома», о королеве Иоанне… Я понимаю, что может явиться желание:

Ремин насмешливо и неестественно расхохотался.

– Ну, Леонид Денисович, мне кажется, что это говорите не вы, а какой-то гимназист!

Леонид все так же мечтательно посмотрел на Ремина и тем же голосом сказал:

– Гимназист? Вы правы. С ней чувствуешь себя как-то иначе, чем с другими женщинами. Чувствуешь себя мальчишкой, не смеешь шутить, не смеешь смеяться, чувствуешь что-то сильное, недоступное…

– Да вы влюблены в нее! – с тем же неестественным смехом сказал Ремин, вставая и делая несколько шагов к окну.

Внизу, в зале, уже почти все столики теперь были заняты. Через листья пальм, под самым окном кабинета, была видна парочка, очень нежно воркующая над блюдом устриц. Сверху видно было донышко пестрой шляпы с огромным эспри и лысину кавалера.

– Удивительно, – сказал Ремин нервно. – Все мужчины сверху кажутся плешивыми, вы наверно заметили это, смотря из ложи в партере.

Леонид смотрел на Ремина, нагнувшегося к окну, и вдруг решительно сказал:

– Да, я мог бы влюбиться в Варвару Анисимовну скорей, чем в любую из женщин, но я не из тех людей, что могут вздыхать понапрасну, а я наверное знаю, что она уже любит другого и…

– Кого? – резко обернулся Ремин к Леониду.

– Полноте, – произнес Леонид, лениво поднимаясь из-за стола. – Будто вы не знаете…

Такая девушка, как она, любит раз в жизни. Это не обычный тип наших дам и девиц, у тех любить – все равно, что выпить бокал вина: сегодня красного, завтра белого.

Я только удивляюсь вам, как вы… Однако поздно. Уже половина второго. Воображаю, как вам попадет от Додо.

Он позвонил.

Лакей подал Ремину пальто.