Читаем Злые духи полностью

Это был высокий, сухой мужчина с короткими, подстриженными усами, с зачесом по лысине и на висках. Эти остатки волос и усы он красил в какую-то чрезвычайно черную краску.

Глаза у полковника были странно светлы, свинцово-серого цвета, и казались нарисованными на картоне, да и вся фигура полковника напоминала хорошо сделанный манекен: даже было странно, что все его движения, очень спокойные и ловкие, не сопровождаются скрипом скрытого в нем механизма.

Полковник занимал какое-то место по какому-то ведомству. Масса орденов, медалей и значков мирного характера украшали его грудь и радовали сердце Клавдии Андреевны.

Трапезонов долго присматривался к новому родственнику, и присматривался очень подозрительно, но полковник состояния жены не растрачивал, да она бы и не дала, в винт играли превосходно и по большой, и Трапезонов совершенно перестал думать о новом родственнике.

Клавдия Андреевна тоже не раскаивалась.

Представительный вид полковника, его ордена, его аристократические знакомства, правда, только деловые, льстили ее самолюбию, а то, что года через два она станет генеральшей, радовало ее, как малого ребенка.

Почему полковник женился, было неизвестно, а Клавдия Андреевна вышла за него случайно, но через сваху нового фасона, которая печатала объявление в газетах: «Устраиваю законные браки и дрг.».

Что означало это «дрг.», было понятно только посвященным.

Клавдия Андреевна во время вдовства сильно покучивала, и эта Эмилия Ивановна Мюллер была ее старой знакомой. Она-то и соблазнила Разживину этим браком, связями и близким генеральством полковника, а главное, его «хорошим характером без всякой ревности».

Выйдя замуж, Клавдия Андреевна почувствовала себя счастливой: она была очень честолюбива, а теперь она попала через мужа в круг титулованных благотворительниц, устроила салон, давала вечера со знаменитостями.

* * *

Стронич отказался от угощения и все время сидел неподвижно, слушая, как супруга его перемывала косточки знакомым, и уставясь глазами в стену.

В столовой старинные часы глухо и протяжно пробили пять, и этот звон словно задел какую-то пружину в полковнике: он поднялся и произнес отчетливо:

– Если вы, Клавдия, не нуждаетесь в моем присутствии, я потороплюсь в конюшню, так как граф Топчинский приедет смотреть буланых.

– Ну конечно, конечно, поезжайте, да и Варваре пора, она вон гулять собиралась, – поднимаясь, небрежно сказала Клавдия Андреевна.

– Я так просто хотела на воздух до обеда, – лениво сказала Варя.

– Да вот пусть тебя Игнатий Васильевич покатает.

Полковник вытянулся, щелкнул шпорами и наклонил голову.

* * *

Великолепный рысак Стронича, ровно покачиваясь, летел по набережной.

Было почти темно, фонари уже горели, смешивая свой свет с светом мутного дня.

Над Биржей небо было красное, и весь тот берег Невы виден был в силуэтах. Варя закрывалась муфтой от комков снега, летящего из-под копыт лошади.

Стронич и Варя молчали. Она не удивлялась этому молчанию, она привыкла, что ее родственник говорит только «необходимые слова», и ей это в нем даже нравилось.

Она даже вздрогнула, когда он вдруг неожиданно прервал молчание:

– Гнусно-с в такую погоду умирать.

Варя взглянула на него из-за муфты и, слегка усмехнувшись, сказала:

– А не все ли равно, в какую погоду умирать?

– Вчера хоронили одного сослуживца. Гроб в воду-с поставили. Подпочвенная вода на аршин, и еще дождь-с и талый снег.

– Не все ли равно? Вот с кораблей трупы в море бросают.

– Гм, вы совершенно правы.

Опять наступило молчание, и опять полковник прервал его.

– Изволили вы видеть, Варвара Анисимовна, во Флоренции похороны «братьев милосердия»?

– Я не была во Флоренции.

– Бегут люди с факелами, лица закрыты, только отверстия для глаз, гроб открытый… И скоро, скоро так идут, почти бегут… У нас похороны не обставляются как следует – благодушно очень.

– А зачем печальное делать еще печальней?

– Печальное? Смерть-с не печальна, а ужасна!

– Так зачем делать ее еще ужаснее?

– Гм… Конечно, вы правы. Но нельзя не сказать, что одно ужасное и шевелит-с современного человека, а то жизнь катится, как тихая река, – извините-с за банальное сравнение.

Варя опять с удивлением взглянула на своего спутника.

Он сидел неподвижно, прямо устремив глаза в спину кучера, и казалось, что это не он говорит, а в его механизме спустили какой-то валик фонографа.

Варя даже усмехнулась.

«Полковник считает долгом занимать барышню, удачная тема», – подумала она.

– С вашего позволения, вы, Варвара Анисимовна, счастья в жизни не видите. У вас кругом темно-с! Вы себя в темноте лучше чувствуете. Вы любить окружающее не любите.

Варя изумленно обернулась к нему.

– Почему вы это думаете? – спросила она быстро.

– Это предположение только, одно предположение, многоуважаемая Варвара Анисимовна. Если вы будете-с отрицать, что вам жизнь не бремя – я извинюсь.

– Я не отрицаю, что меня жизнь не радует, что у меня неподвижный и тяжелый характер, – сказала Варя, продолжая с удивлением смотреть на него.

– Осмелюсь подать вам совет, с вашего разрешения, конечно-с: надо уже идти до точки в ту или другую сторону. Получается равновесие-с.