Читаем Злые духи полностью

– Не пугайте вы меня, ради бога! – шутливо сказал он – а я, как нарочно, хочу начать полными горстями раздавать свою дружбу и любовь. Меня просто пугает, что я до сих пор еще не любил! Как хорошо быть влюбленным!

– Будто уж вы никогда не любили? – сказала она, глядя на другой гобелен, где в том же жеманном хаосе ложноклассических фигур изображался Актеон, преследуемый Дианой.

– Представьте себе, не был!

– А Варя Трапезонова?

Он вздрогнул.

Это имя странно отозвалось, это воспоминание было тяжело и неприятно.

– Кто же вам сказал, что я был влюблен в Варвару Анисимовну? Между нами не было ничего похожего даже на флирт.

– Не было?.. Но Лель говорил… – начала она, растерянно посмотрев на него.

– Я не знаю, почему Леониду Денисовичу пришло это в голову? Впрочем, я понимаю, – сказал он решительно, – я один раз, говоря с ним о Варваре Анисимовне, смутился. Но смутился я по другой причине. Мне очень тяжелы воспоминания о ней. Если хотите, я мог бы ее полюбить, но в ее присутствии меня давила какая-то тяжесть, какая-то неразгаданная загадка, словно я стоял на покрытой снегом вершине и хотел узнать, что погребено там, в этом глетчере.

– Да там ничего нет! – воскликнула Дора. – Я слишком хорошо знаю Варю. Это именно ледяная… но не вершина, а плоскость. Это пустышка, благоразумная и спокойная.

– Может быть, может быть… Мне не хочется думать о ней. Смешно… Но эти воспоминания меня угнетают, словно какие-то злые духи… Как раз обратное впечатление я чувствую вблизи вас! Простите, что я так откровенен, Дарья Денисовна! Но уверяю вас, мне так весело и радостно в вашем присутствии, что мне хочется думать о вас… Я теперь пишу картину. Ту, что посвящается вам.

Это будет хорошая картина… Неужели вы убеждены, что радость и веселье не должны проявляться в искусстве?

– Не знаю… Это зависит от таланта, – отвечала она, кроша кусочек хлеба.

Щеки ее пылали, и нахмуренные брови раздвинулись.

– Вы уже уходите? – спросила она, видя, что он поднялся.

– Да, у меня завтра, в девять часов, занятия с учениками в частной школе живописи.

– Не забудьте, пожалуйста, нарисовать мне костюм, – кокетливо улыбнулась она, протягивая ему руку.

Он крепко поцеловал эту руку и, не выпуская ее из своей, улыбаясь, спросил:

– Мне первый вальс?

– Да, да, хорошо, – ответила она.

* * *

Едва дверь за Реминым затворилась, Дора побежала в кабинет брата.

– Он совсем не влюблен в нее! – воскликнула она, трогая его за плечо.

Леонид поднял на нее рассеянный взгляд, словно его вызвали из другого мира, и произнес, отстраняя рукою сестру:

– После, после, в свободную минуту. – И опять склонил голову над рукописью.

Лицо его было спокойно, строго, почти торжественно.

* * *

Ремин теперь почти ежедневно бывал у Чагиных. Он выискивал предлог, чтобы хоть на минутку забежать к ним.

Он совсем не искал случая оставаться наедине с Дорой. Все, что он хотел сказать ей, он мог говорить при ее брате.

– Я влюблен в Дору до глупости! – говорил он сам себе, но никогда он не задумывался над вопросом, что будет дальше и любит ли его Дора. Хотел ли он целовать ее? О да! Он иногда делал усилие, чтобы удержаться, не схватить ее в объятия, поднять ее, расцеловать ее розовые щечки и потом бережно поставить на пол.

Каждым своим движением, каждым словом она восхищала его. Восхищала радостно, весело.

Работалось как-то особенно хорошо. Холодная мастерская стала словно уютнее и наряднее оттого, что со стен смотрели этюды ее головки.

Леонид часто приходил полежать на его продавленном диване.

Ремин свое увлечение Дорой переносил и на ее брата. Леонид становился ему дорогим, близким, но Леонид все же тревожил его. Он не любил не понимать, а Леонида он иногда не понимал, а написать его портрет ему не удавалось.

– Дайте вы мне ваше настоящее лицо, – говорил он с досадой, ломая уголь и отбрасывая от себя альбом.

Леонид, улыбаясь, пожимал плечами.

Хотя Ремин не был из тех людей, которые любят своих друзей за имя или известность, но все же известность Чагина почему-то радовала его, даже как будто льстила ему самому, как льстило, когда, идя с Дорой, он слышал вслед:

– Oh, la jolie femme!

Он старался попасть на защиту диссертации, где Леонид являлся оппонентом, на лекции, на заседания, где участвовал Леонид.

И однажды, когда Чагину устроили овацию профессора́, – Ремин спрятался: он чувствовал, что вот-вот расплачется.

В этот вечер он дождался Леонида при выходе.

– Могу я доехать с вами? – спросил он, хватая Чагина за рукав.

Чагин вздрогнул.

Обернувшись к Ремину, он с удивлением сказал:

– Вы?

– Да, я был там, я хожу всегда, когда вы… Я теперь знаю ваше настоящее лицо. Лицо человека, выдавшего свою тайну! Вы любите ее, вашу науку, любите ее всем вашим существом. Я это видел сейчас! Я понимаю вас! Вы представились мне служителем какой-то религии, и служителем-монахом! А если религии отдаются всей душой, тогда появляются Леонардо да Винчи, Декарты, Чагины!

– Алексей Петрович! – сделал резкое движение Леонид.