— Мать хороша, дочь — краше, — пробормотал Арчери.

— Вот именно, сэр. Она бросила учебу и ушла жить к нему. Миссис Крайлинг оставила свое кресло-качалку и шесть месяцев провела в Стоуэртоне. Вернувшись, она не оставляла счастливую пару один на один: письма, телефонные звонки, визиты и прочее. Лиз не смогла этого выдержать и в конечном счете возвратилась к матери. Дружок занялся автомобильной торговлей и подарил ей эту «мини».

Арчери вздохнул:

— Не знаю, должен ли я вам это говорить, но вы были очень добры ко мне, и вы и мистер Уэксфорд… — Берден почувствовал укол совести — он не назвал бы такое отношение добрым. — Миссис Крайлинг сказала мне, что, если Элизабет — она называет ее малюткой — пойдет в тюрьму… это возможно, нет?

— Очень возможно.

— Тогда она сообщила бы вам кое-что, вам или тюремным властям. У меня сложилось впечатление, что она почувствует себя вынужденной дать вам некоторую информацию, которую миссис Крайлинг хотела бы сохранить в тайне.

— Очень благодарен вам, сэр. Мы подождем и посмотрим, что покажет время.

Арчери покончил с чаем. Он вдруг почувствовал себя предателем. Он выдал миссис Крайлинг потому, что хотел остаться на стороне полиции?

— Я задавался вопросом, — сказал викарий, оправдываясь, — не может ли это иметь какое-либо отношение к убийству миссис Примьеро. Я не понимаю, почему миссис Крайлинг не могла надеть плащ и скрывать это. Вы сами признаете, что она неуравновешенна. Она находилась там, у нее было столько же возможностей, как и у Пейнтера.

Берден покачал головой:

— А какой мотив?

— У безумного человека мог быть мотив, показавшийся бы нормальному человеку неубедительным.

— Но она безумно любила свою потешную дочь. Миссис Крайлинг не взяла бы ребенка с собой.

Арчери медленно произнес:

— На судебном разбирательстве она сказала, что в первый раз пришла в двадцать пять минут седьмого. Но мы это знаем только с ее слов. А если предположить, что она приходила без двадцати семь, когда Пейнтер уже был и ушел? Тогда она взяла ребенка обратно позже, поскольку никто не поверил бы, что убийца умышленно позволит ребенку обнаружить тело, которое, как она знала, находилось там.

— Вы занялись не той профессией, сэр, — сказал Берден, вставая, — вам следовало бы идти к нам. Сейчас вы уже были бы нашим

Руководителем.

— Я слишком увлекаюсь собственными фантазиями, — признал Арчери. Чтобы избежать повторения добрых подначек, он быстро добавил, меняя тему разговора: — Вы, случайно, не знаете времени посещений в стоуэртонской больнице?

— Следующая но списку Алиса Флауэр, верно? На вашем месте я сначала подарил бы медсестре кольцо. Посещения с семи до семи тридцати.

Глава 8

Дней лет наших семьдесят лет, а при большей крепости восемьдесят лет; и самая лучшая пора их — труд и болезнь.

Псалом 89

Алисе Флауэр было восемьдесят семь, почти столько же, сколько ее хозяйке на момент смерти. Серия ударов поизносила старое сооружение, как бури разрушают древний дом, но здание крепко выстроено и еще очень прочно. Никогда дом не был украшен архитектурными излишествами и прочими изысками. Он строился так, чтобы вынести и ветер и непогоду.

Она лежала на узкой высокой кровати в палате, называемой «Жимолость». Палату заполняли такие же старые женщины на таких же кроватях. У всех были чистые, розовые лица и седые волосы, сквозь которые просвечивала розоватая кожа черепа. У каждой кровати на столике с колесиками стояло по меньшей мере две вазочки с цветами, гостинец, как предположил Арчери, от навещавших родственников, которые только то и делали, что сидели и приятно беседовали, вместо того чтобы подать судно или протереть пролежни.

— К вам посетитель, Алиса, — сказала сестра. — Не трясите ей руку. Она не может двигать руками, но слух у нее прекрасный, и она вас еще заговорит. Похоже, хорошо поболтаете, а, Алиса? Это преподобный Арчери.

Он приблизился к кровати.

— Добрый вечер, сэр.

Все ее лицо было в глубоких морщинах. Один угол рта опущен после паралича, оттягивая нижнюю челюсть и открывая крупные фальшивые зубы. Сестра суетилась возле кровати, поправляя длинную ночную рубашку на шее старой служанки, укладывая на покрывале ее бесполезные руки. Арчери тяжело было видеть эти руки. Работа безнадежно испортила их красоту, но болезнь и отек пригладили и выбелили кожу так, что они стали похожи на руки уродливого младенца. Чувства, выразимые только языком семнадцатого века, который был с ним всегда, хлынули фонтаном жалости. Надежная, хорошая и преданная служанка, думал он. Ты была преданна более, чем какие-то вещи.

— Вас не затруднит рассказать мне о миссис Примьеро, мисс Флауэр? — мягко попросил он, опускаясь в кресло из гнутого дерева.

— Конечно, — заявила сестра, — она это любит.

Арчери больше не мог этого выносить:

— Все-таки это дело личного характера, как вы не понимаете?

— Личного! Да это предмет ежевечерней болтовни всей палаты, поверьте мне. — Медсестра ринулась прочь, похрустывая и поблескивая, как белый робот.