Читаем Зимнее солнце полностью

С моим детством и ранними школьными годами мие проще всего распрощаться, вспомнив налу летнюю школьную поездку по Волге и на Кавказ. Организовал ее и руководил ею в 1907 году, при нашем переходе нз третьего в четвертый класс, учитель наш, любвеобильный Павел Иванович, уже помяну тыймной. Мне было тогда двенадцать, а Шуре, вмеоте с большинством моих одноклассников, ездившему с нами — тринадцать. Замыоел экскурсии, продолжавшейся недели три, был отчасти, разумеется, дидактическим: географией Роосши нам как раз и предотояло заняться в следующем учебном году; но Павел Иванович не такой был человек, чтобы о нашем удовольотвии забыть. Нарочитой дидактикой он дорожных наших радостей не отягощал, заботяоь скорее о том, чтобы путешествие пришлось нам по душе и стоило бы недорого. Цена его и в самом деле никого не отпугнула. Было нас человек тридцать, прихватили, кажетоя, кой–кого шз параллельного гимназического отделения. До Москвы отведен нам был вагон третьего класоа; взроолых же, из родителей, например, никого с собой не взяли, — никого, за одним, крайне меня смущавшим исключением. С нами ехала, пока что, правда, мало кем замеченная, в ооседием вагоне второго класса, моя мать. Упрооила таки Павла Ивановича! А я, как ши бился, отговорить ее не смог. Что ж мие теперь скажут мои товарищи? Маменькиным сынком обзовут, дразнить меня будут. Их-то ведь родители с ними не едут, отпуотилн их; ведь мы уже болыяе; и зачем только она это вздумала?

Мысли эти, впрочем, больше меня мучили по дороге на вокзал; когда же я оказался среди овоих опутшиков, и особенно когда тронулоя поезд, началоя такой галдеж, такое бегаиье из одиого конца вагона в другой, такое, при моем участии, неотвязное приставанье к Павлу Ивановичу с беотолковыми распрооами, что я уныние свое забыл и стал сломя голову шуметь и веселиться. Так никто во вою ночь и не заснул. Вопомииая не один этот пролог, но и вое иаие отраиотвие, я всех нас вижу приготовишками, малышами, как будто нам всем было на три или на четыре года меньше, чем на оамом деле: вероятно индивид всегда взрослей, чем коллектив.

Но коллектив молокосооов все-таки куда милей, чем сообщество безмозглых набивших оебе голову ерундой, юнцов. Это выяснилось в Клниу. Поймав меня там в буфете, мама усадила меня за отолик, напоила вкусным кофе и накормила пирожком, в то время как спутники мои толпою дщали очереди у стойки. Задние стали оборачиваться, саркастически иа иао глядеть, но и они получили по пирожку, а Шуре достались, пс комплекции и росту, два. Он-то, кажется, в дальнейшем, пропаганду в пользу моей матери и повел: тетя Оля, оиа инчего, леденцов у нее большей запас, оиа тебе и пуговицу пришьет, объешься — олабнтельного даот, горло простудить — компресс поставит. Так все и пошло. С первых же дней иа Волге, стала оиа и впрямь тетей Олей для всех этих самозваиных своих племянников. Но в Моокве исчезла. Осматривали мы город без нее.

Что нам показывали, Бог веоть. Помню только памятник Александру Второму. Не сам памятник, а вид оттуда — пестрый, мелкочленистый и праздничный, о большой надписью поперек панорамы «Воды Ланнна», от которой он казался еще уютней. Позже, когда бывал в Ноокве, никогда я не упускал видом этим Кремлевским полюбожатьоя. Царь–пушку, да пожалуй и колокольню иад ней, можно было, в крайнем случае, ж в Петербурге оебе предотавить; но аитипетербурское то зрелище этим своим «аитн» меня и околдовало. Вижу его и сейчас; оио для меня больне, чем что-либо другое — Москва. Занавео, после него, вое прочее, впервые увиденное, от меня прикрывает. Впечатлений волжских — да и кавказских — сохранилось у меня в памяти крайне мало, куда меньше, например, чем швейцарских за два года до того. Объясняется зто, вероятно, тем, что я очень редко сотавался одни или с матерью вдвоем, а гурьбой воспринимать окружающее о той же силой, как наедине, я и до сих пор не научился. Поездка была развеселая и меня веоелила не менее, чем других, но запечатлелось мне из виденного тогда так мало…

Помню досчажые пристани и креотьянскнй люд, толпившийоя иа них, прежде мною в столь богатых образцах не видаиный. В Казани был и позже; Сумбекина башня, как во оие промелькнула для меня тегда. Самара жарой нас поразила и полурасплавленным аофальтом ее улиц, в котором застревали наши каблуки. Саратов — сады ж сады, приветливые, тенистые; пожид бы я там; но больие Саратова не видал. В Царицыне — предгрозовая дужота, и всю иочь зарницы вопыхивали за Волгой. Здесь мы переоаживались на поезд. Мать взяла меня ночевать в гостиницу. Огромный жук–олень полз по тротуару; был схвачен; купили эфиру в аптеке; триумфально привез я его к оебе, две недели спустя, на дачу, точно льва поймал для зверинца, где имелись бы до тех пор одни лисицы да хорьки. Где он теперь, царь коробки под стеклянным верхом, грозовой этот Волгоградский жуж?