Читаем Зима в раю полностью

Так оно и оказалось. Почему это ее дорогим любимцам Робину и Мэриан не позволяют спать на кухне, хотела она знать. Ведь такова была наша договоренность, не так ли? А теперь она узнала, что собачьи постели перенесли в сарай возле ее casita! Она намеревалась прийти и высказать свое негодование еще в пятницу вечером, когда прибыла из Пальмы, но она была слишком расстроена, с ней случился ужасный приступ мигрени, и Томас уложил ее в кровать.

– Madre de Dios![114]

– Хм, да, я хотела все объяснить, – замялась Элли, – но, если честно, мне было неловко.

– Cómo?[115]

Сеньора Феррер вопросительно посмотрела на меня в надежде получить хоть каплю лингвистической помощи. Но ничего не получила. Это дело я целиком и полностью доверил супруге.

– Ваши собаки – Робин и Мэриан – ваши perros на самом деле не очень-то приучены соблюдать гигиену. В этом и проблема – problema, sí? То есть problema состоит в том, что они… о, да пошло все к черту! – Элли разволновалась, что было для нее совсем не характерно. – Как по-испански «собачье дерьмо»?

На лице Франсиски было написано полное непонимание.

– Cómo? No comprendo[116].

Элли тяжело вздохнула. Она приблизилась к дому и, указывая на окно туалета, крикнула недоумевающей Франсиске:

– Видите?.. Туалет… Собаки ходят в туалет, sí? – Затем, перейдя к кухонному окну, жена продолжила: – Собаки, ваши perros, ходят в туалет на кухне – cocina. Это неправильно!

Сеньора покачала головой, скорбно опустив уголки губ. Ее подбородок дрожал.

– Почему вы хотите, чтобы Робин и Мэриан спали в туалете? – вопросила она со слезами в голосе. – Qué cruel![117]

– Нет, нет, нет! – воскликнула Элли и отчаянно замахала руками на нашу озадаченную соседку. – Не спят в туалете… гадят в cocina! Понимаете?

Нет, сеньора Феррер не понимала. Языковой барьер стоял между женщинами непреодолимой преградой. Я всегда считал свою супругу воплощением хорошего вкуса и образцом сдержанности, и поэтому ее последующее представление весьма шокировало меня. Элли издала губами громкий и долгий непристойный звук, после чего оглушительно залаяла: «Гав! Гав!»

Затем она задрала ногу и с гримасой отвращения на лице посмотрела на подошву своего тапка, после чего зажала пальцами нос и произнесла отчетливо, обращаясь прямо к сеньоре Феррер:

– ФУ-У-У-У! ФИ-И-И-И!

Подошедший в это время из апельсиновой рощи к дому старый Рафаэль застал часть этого экстравагантного концерта. Вероятно, боясь последствий, которые могут обрушиться на него, если он нарушит некий языческий шотландский ритуал, старик остановился за гранатовым деревом и с открытом ртом наблюдал за происходящим с безопасного расстояния. А от его внука была видна только прядь черных волос да пара испуганных глазенок, таращившихся из-под дедовской куртки.

Сеньора Феррер нахмурилась, окончательно сбитая с толку действиями Элли, и на всякий случай перекрестилась.

Моя обычно невозмутимая жена находилась во власти бессильной ярости. Она схватила дрожащую Франсиску за руку и потащила ее к дому. Указывая на кухонное окно, Элли издала еще один громоподобный непристойный звук и заорала на приседающую от страха соседку:

– В cocina… Робин и Мэриан, каждую ночь… comprende?[118]

Наконец до сеньоры Феррер дошло. Она вытерла слезу со щеки и вскинула плечи почти вровень с ушами, при этом локти ее были плотно прижаты к бокам, а ладони вытянуты перед собой в чисто испанском жесте: ну и что тут такого?

– Normal. Perros serán perros. Es normal[119].

Она вручила Элли пакет с собачьей едой, с вызовом тряхнула головой, потом развернулась и зашагала как ни в чем не бывало через поля к своей casita.

– Собаки есть собаки? Так она сказала? Может, ее собаки на ее кухне – это normal, но не на моей кухне! И вообще я хотела принять душ!

Элли захлопнула за собой входную дверь. Я никогда не видел жену в такой ажитации. Когда обе дамы покинули сцену, из-за гранатового дерева вышел Рафаэль и осторожно зашаркал к дому. В одной руке он тащил два мешка с апельсинами, а другой поглаживал внука, прицепившегося сзади к его ноге.

– Un poquito enferma, su esposa?[120] – спросил он, кивая на дом.

– Приболела? Нет, моя жена не больна – она просто немного… ну… злится.

Рафаэль все еще сомневался.

– No está enferma?[121] – переспросил он недоверчиво и для наглядности повертел указательным пальцем у виска.

Я решил, что лучше всего будет поскорее сменить тему разговора, но Рафэлю пришла в голову та же идея, и он меня опередил. Он ткнул мне в грудь коротким загрубевшим пальцем, пахнущим апельсинами и козами. В меня полетела скорострельная очередь андалусского диалекта, и я не понял из нее ни слова.

– Más despacio, por favor, – взмолился я. (Лучше всего на испанском я умел произносить просьбу говорить помедленнее.)