Читаем Зигмунд Фрейд полностью

В сентябре 1897 года Фрейд отправился из Венеции на юг, в Сиену. Он проезжал мимо озера Трасимено, где Ганнибал когда-то непредусмотрительно остановил свою армию, и озера Болсена, что дальше к юту. Фрейд уже подошел к Риму на шестьдесят километров ближе, чем Ганнибал, но дальше поехать не отважился. «Наконец, – писал он в Толковании сновидений – увидев Тибр, я с грустью повернул назад, будучи всего в семидесяти пяти километрах от Рима». Он отправился вместо этого на север и остановился в Перудже и Флоренции, менее символичных местах. Посещение Вечного города могло подождать до тех пор, пока ему не станет больше известно о самом себе.

Из Италии Фрейд сразу же поехал в Вену, и не прошло и суток, как он написал Флису о своем отказе от теории совращения. Римский невроз не лишил его способности сделать решительный шаг. Отказ от теории совращения означал начало более яркого периода самоанализа. К началу октября он погрузился в исследование своих снов, хотя рассказывал об этом только Флису. Няню он описывал другу как «некрасивую, старую, но умную женщину», которая была его «наставницей» в половых вопросах. Она не только рассказала ему о Боге и проклятии, но и привила высокое мнение о своих способностях, явившись «основоположницей» – чего, Фрейд не уточнил. Все это стало результатом анализа четырех ночей снов и ассоциаций. Фрейд утверждал, что если ему удастся справиться «со своей собственной истерией», за это он должен быть благодарен именно няне, потому что она «дала мне в таком юном возрасте умение жить и продолжать жить».

Фрейд ничего из этого не объяснил. Означая ли эпитет «старая» возраст женщины в восприятии ребенка? Была ли она его кормилицей? Что она делала в той комнате над кузницей, нам неизвестно, а возможно, было неизвестно и самому Фрейду. Возможно, она успокаивала плачущего мальчика, играя с его пенисом. Эти воспоминания не могли сохраниться в чистом виде, их нужно было восстанавливать.

Няня из сна «купала меня в красноватой воде, в которой она мылась до этого сама», рассказывал Фрейд Флису, имея в виду, что у женщины была менструация. Даже если это действительно так, едва ли в то время это могло быть сексуальным событием. Сон приснился Фрейду приблизительно во время очередной менструации Марты, происходившей всегда регулярно. Возможно, именно это стало причиной появления этого образа во сне. Фантазии порождали новые фантазии. Самоанализ в лучшем случае давал Фрейду неясные сведения о своей сексуальности в раннем детстве – или каждого маленького ребенка.

Он писал Флису, что еще до того, как ему исполнилось два с половиной года, в нем появились сексуальные чувства по отношению к матери, когда они ехали в поезде из Лейпцига в Вену и он увидел ее обнаженной. Точнее, он говорит это почти открытым текстом, описывая «путешествие… во время которого мы наверняка ночевали вместе и я, скорее всего, мог увидеть ее nudam (ты предполагал, что в аналогичном случае у твоего сына могут быть какие-то последствия, еще давно)». И снова это было не воспоминание, а предположение, догадка.

Фрейд видел сны и осмыслял их в свойственной для себя манере: а как еще он мог это делать? Он открыл в себе ревность и недоброжелательность по отношению к Юлиусу, брату, который родился, когда Зигмунду было семнадцать месяцев, и умершему через год. Юлиус и Джон (племянник на цветочном лугу) «определили… все невротическое и все интенсивно эмоциональное в моих отношениях со всеми друзьями», рассказал он Флису. Фрейд писал о Джоне в «Толковании сновидений» более осторожно:

…Мои теплые дружеские привязанности и враждебность к современникам брали начало в моих детских отношениях с племянником, который был на год старше меня. Он верховодил надо мной, а я быстро научился защищаться. Мы были неразлучными друзьями и в то же время, по словам старших, иногда дрались… Все мои друзья в каком-то смысле оказываются реинкарнациями этого первого образа… Моя эмоциональная жизнь всегда требовала от меня, чтобы у меня был близкий друг и ненавистный враг. Я всегда мог обеспечивать себя и тем я другим, и часто оказывалось, что идеальная ситуация детства воспроизводится с такой точностью, что у меня оказывались и друг, и враг в одном лице.

Йозеф Брейер оказался «другом и врагом»; вскоре к нему присоединился Флис, а позже и другие.