Читаем Зигмунд Фрейд полностью

Каждый день, кроме воскресенья, я провожу час на диване профессора (уже 34 дня) – и «анализ» кажется мне самостоятельной скрытой жизнью. Что касается самого процесса, он еще менее понятен, чем раньше; как бы там ни было, иногда это удивительно интересно, а иногда чрезвычайно неприятно – так что могу сказать, что в этом что-то есть… В начале часа все смутно – темный намек здесь, тайна там, – но постепенно все сгущается, начинаешь чувствовать, как внутри тебя происходят страшные веши, и ты не можешь разобраться, что же это такое; потом он начинает помогать тебе; ты неожиданно ярко что-то видишь; потом другое; и наконец перед тобой освещается весь путь; он задает тебе еще один вопрос, ты даешь последний ответ – и в момент полного озарения профессор поднимается, проходит по комнате к электрическому звонку и провожает тебя до двери.

Иногда бывало не так интересно, когда «ты лежишь целый час, как будто на живот тебе положили тонну груза, и просто не можешь выдавить из себя ни слова».

Фрейд, который с трудом понимал тихую английскую речь Стречи, был к нему расположен, так как Джонс подчеркнул, что этот человек из семьи литераторов может стать полезным в качестве переводчика. Чтобы представить работы Фрейда англоязычному миру, требовалось что-то лучшее, чем пересказы Брилла.

Джонс лучше чувствовал это, чем Фрейд, который иногда вел себя так, словно считал, что все переводы похожи друг на друга и его работы говорят сами за себя на любом языке. Когда Фрейд решил доверить работы для перевода первым попавшимся американцам, которых он анализировал, Джонс ужаснулся и прочитал ему лекцию по поводу того, как редко встречаются люди, умеющие правильно писать по-английски, «конечно, в Америке еще реже, чем в Англии». Джеймс Стречи был выбран Джонсом, а со временем с этим согласился и Фрейд.

Англоамериканская жена Стречи, Элике Саргант-Флоренс, на которой он женился незадолго до анализа, отправилась в Вену вместе с ним и после приступа «сердцебиений» присоединилась к мужу на кушетке, правда, в другое время. С ним Фрейд встречался по утрам, с ней – днем. Госпожа Стречи (которая стала переводить книги совместно с мужем) решила, что Фрейд – простой человек, либерально настроенный, но ортодоксальный, склонный к легковерности. Эти уверенные суждения, иногда покровительственного характера, были очень свойственны супругам Стречи, которые вскоре перезнакомились со всеми фрейдистами Вены и Берлина. Анна Фрейд была провозглашена «сентименталисткой», Бернфельд – «безнадежным педагогом», Лямпль – «жестокосердым и эгоистичным зверем». Эрнест Джонс, который способствовал их вхождению во внутренний круг, получил характеристику «маленького животного».

Стречи без колебаний приписывали стереотипные характеристики своими полушутливыми и едкими словечками целым нациям. Типичный венец был «чрезвычайно провинциальным». Немцы как народ – «очень, очень бесхитростные», а в области культуры – «трижды идиоты». Вирджиния Вульф, еще одна звезда группы «Блумсбери», пренебрежительно относилась как к психоанализу, так и к психоаналитикам, хотя прогрессивное издательство ее мужа, «Хогарт пресс», вскоре начало публикацию работ Фрейда «Госпожа Вульф, прочитав редакторские гранки работы Фрейда „Навязчивые действия и религиозные практики“ – она вышла на английском в 1924 году, – уничтожающе написала другу об инциденте в брачную ночь с красными чернилами, которые муж пролил на простыни, „чтобы скрыть свою импотенцию перед служанкой, но сделал это не в том месте, что повлияло на мозг его жены – и до сих пор она проливает кларет на обеденный стол. Мы все можем говорить о таких вещах часами, а эти немцы думают, что это что-то доказывает – кроме их собственного идиотизма“.». «Блумсбери» держались впереди, но у них было право «крутить носом». Английская интеллигенция двадцатых годов не сомневалась в своей значимости.