Читаем Журнал Наш Современник 2008 #8 полностью

Ахрамеев пнул ногой дверь, она была не заперта, вошел в избу. ыбежала в сени Мария и, прислонясь к стене, стала оседать на пол, полуоткрыв рот. Он мельком взглянул на нее, молча прошел в горницу, скинул мокрые сапоги, куртку, лег на лавку, буркнул:

- Пожрать есть что-нибудь?

У Марии не было сил подняться, ослабев, она испуганно сидела у двери и хотела что-то сказать, а сказать не могла.

- Ты померла или жива? - крикнул он.

Он полежал, дожидаясь ее, не дождался, вышел к ней.

- Очумела? ставай!

- Это ты, Феденька? - наконец, вымолвила она. - Где ты был?

- Очухалась? Жрать давай, дура!

Полдня прошло, прежде чем она пришла себя, а потом, когда поняла, что произошло настоящее чудо, которого она уже и не ждала: вернулся Фе-

дор, жданный и уже нежданный Феденька, то не могла наглядеться на него. Он ел, она сидела рядом и любовалась, как он ест, как кладет в рот картофелину, смачно жует ее, чмокая губами, как запивает молоком, а молоко стекает по щетинистому небритому подбородку. Феденька и прежде был красив, а сейчас он казался ей еще лучше, еще краше, еще милее. Первый испуг от неожиданной встречи еще не прошел, но, глядя на Федора, она испытывала удивление и восторг. Дом ее, ее душа, все вокруг наполнилось ощущением радости. Это, наверное, и есть счастье, чувство, которое давно покинуло ее и которое так неожиданно вернулось к ней.

Она натопила баньку и, как прежде, пошла с ним, робея и стесняясь наготы, чувствуя свое тело, постаревшее, уставшее за эти годы, а он, обнаженный, казалось, был еще лучше, чем раньше, сильнее, мускулистее, желаннее. Она ждала, что он обнимет ее своими большими руками, обцелует ее всю горячо и ласково, прикоснется губами к ее груди, аккуратно, с жадной нежностью - памятливы, незабываемы для нее были эти мгновения.

Он окатил ее из ведра водой, стал намыливать ей спину и вдруг резко нагнул ее, больно держа за бедра… Она стояла, согнувшись, испытывая неловкость, стыд, унижение и боль.

Эти же чувства стыда и унижения она испытала и вечером, когда, ложась спать, он бросил ее на кровать, навалился всей тяжестью своего тела, сопя. Федя, Феденька, где же ты, тот ласковый, нежный, бережный муж, обнимающий ее теплыми, мягкими руками? Где же ты, Федя, Феденька? Чужой мужик давил ее, сопя, и она, кусая губы, терпела, преодолевая одно только желание - сбросить его с себя.

Неделя прошла, Федор таскался по деревне, находил себе собутыльников, приносил с собой пол-литра, пил, спал, опять уходил, опять спал.

Забрел он и к Андрею Ивановичу, спросил:

- Угостишь?

- Нет, ты же не просыхаешь.

- А что делать? Скажи, умник, кому мы с тобой теперь нужны? Хоромы господам будешь строить? А я, хватит, настроил, накланялся. Угостишь? Налей, ну!

- Нет.

- Погоди, и ты тут сопьешься, - зло сказал Федор, ушел.

Мария не могла сдержаться, плакала, оставаясь одна, в страхе ожидая, каким вернется Федор. Он не разговаривал с ней, только орал, обзывая непотребными словами. За все эти дни она не услышала ни одного ласкового, доброго слова: нет, не этого человека она ждала, не о нем тосковала, печалясь и жалея его. Почему он стал таким? Она не хотела, не могла называть его по имени, потому что слишком долго молилась, ожидая, произнося с надеждой: "Федя, Феденька".

- Не люблю я тебя такого, - решившись, с отчаянием сказала она. - Что случилось с тобой, Федька?

- Разговорилась! - он ударил ее наотмашь, она упала, приподнялась, он снова ее ударил.

Она вползла в сени, схватила топор.

- Не подходи!

Он подошел, пнул ее сапогом, еще и еще раз, ушел.

ернулся ночью, она спала - не спала, ждала - не ждала, сжавшись от страха и боли. полутьме видела, как он сбросил куртку, сел за стол, уткнул голову в руки и сразу заснул, наверное. И она, успокоившись, заснула. Но он не спал, сидел, раскачиваясь, кусая губы, и вдруг заскулил тихо, жалобно, как щенок.

Она очнулась от этого отчаянного его стона, замерла от тоски и жалости, долго слушала, наконец, спросила, едва шевеля распухшими неожиданно губами:

- Что с тобой, Федя? Он промолчал, затих.

Уже на рассвете подошел к ней, откинул одеяло, посмотрел ей в лицо, ничего не сказал, накинул куртку, взял шапку, пробормотал: "Живи!" - и ушел.

Она выбежала на крыльцо в одной рубашке, не чувствуя холода, хотела что-то крикнуть, но только открывала рот, не произнося ни слова, захлебываясь ветром.

Он шел по дороге, загребая сапогами снег, обвеваемый метельной пылью, прикрывая лицо.

Потом она часто думала, что, наверно, душа Федора изныла, очерствела в скитаниях, а она не смогла понять, что ожесточило его, превратив в другого человека. Она ждала от него ласки, доброго слова, прежних чувств, а он, наверно, ждал от нее того же. А в ней не нашлось ни терпения, ни доброты, чтобы понять его. едь он же к ней вернулся, домой. И опять ушел. Куда? Зачем?