Читаем Журба полностью

На станции царила неразбериха, какая-то нервозная суета: мотались туда-сюда пассажиры с узлами и чемоданами; бегали командиры, звеня шпорами и придерживая шашки; солдаты что-то грузили в одни вагоны и выгружали из других; верещали дети, ржали кони; громко, но неразборчиво оправдывался окруженный толпой начальник станции в красной фуражке: его, похоже, собирались бить…

Посреди общей сумятицы на запасных путях царственно-спокойно стоял ощетинившийся дулами орудий и пулеметов бронепоезд, он дышал паром и достоинством. Возле паровоза, закованного в латы, прохаживался бородатый, невысокий, но плечистый и оттого кажущийся квадратным солдат. По правой ляжке его похлопывал маузер в деревянной полированной кобуре — верная примета того, что солдат не рядовой, а командир. Он курил самокрутку толщиной едва ли не в паровозную трубу и время от времени выдавал на сторону плевок — длинный и быстрый, как пулеметная очередь.

Иван остановился на бегу, сначала заинтересованный техникой плевка. Потом, вглядевшись в солдата, подумал, что видел его где-то раньше… Стоп! Не где-то, а здесь же, на станции! И было это три года назад.

…Бабка Евдоха, как и другие спасские женщины, нередко носила на станцию, к проходящим через Евгеньевку поездам, кое-какую снедь. Пассажиры охотно покупали простую, но вкусную крестьянскую еду: молодую картошку, помасленную и посыпанную укропчиком, жареного ханкайского верхогляда, варенец, крутые яйца… В тот раз Евдоха взяла с собой Ванюшку, он помогал ей нести тяжелую макитру, до верха наполненную варениками с капустой и картошкой. Чтобы вареники не замерзли — а дело было зимой — макитру укутали, словно дитя, в старое ватное одеяло.

Только они расположились по соседству с тремя бабками, продававшими кто что, как показался поезд. Это был воинский эшелон, их немало тогда шло с востока на запад: стоял 1915 год, и ненасытный молох — война — каждый день требовал свою пайку пушечного мяса.

Поезд не успел остановиться, а из теплушек посыпались солдаты. Бегом — стоянка всего три минуты! — кинулись кто куда: за кипятком, на почту, в уборную. Несколько человек, очевидно, из тех, кто был при деньгах, направились к торговкам. Коренастый солдат без шинели, но в смушковой папахе и башлыке, подошел к Евдохе и Ванюшке. Глаза у него были запоминающиеся: быстрые и ярко-зеленые. Как у зверя.

— Что у тебя там, баушка? — Он с любопытством смотрел на макитру, и ноздри его хищно раздувались, вбирая горячий сытный пар.

— Вареники. С картоплей и капустой.

— О, самолучший харч! Давай-ка шанцевый инструмент!

— Чого давать?

— Ложку.

Бабка вытерла платком и без того чистую деревянную ложку и протянула ее солдату. Он неожиданно наклонился к Ванюшке, защемил ему пальцами нос, выдавив соплю, засмеялся и спросил:

— Арифметику знаешь?

— А то!

— Ну, тогда считай!

И погрузил ложку в дымящееся нутро посудины. Ванюшка смотрел на него во все глаза, он никогда еще не видел, чтобы ели с такой ужасающей быстротой. Вареники один за другим исчезали в широкой пасти солдата и, похоже, неразжеванными проскальзывали в желудок.

«Шустрый, однако!» — неприязненно подумал Ванюшка, у которого рот наполнялся голодной слюной. Он покосился на бабку, та беззвучно шевелила губами: тоже считала.

Паровоз предупреждающе засвистел, когда ложка уже скребла по обнажившемуся дну макитры. «Не заплатит! — подумал вдруг Ванюшка. — А что? Запросто! И кому пожалуешься? Жандарму Федотычу? Так тот еще заржет и скажет: „Поделом! Не шляйтесь тута!“».

Он вновь посмотрел на бабку Евдоху. Она, судя по ее скорбному виду, думала о том же, даже считать перестала.

Солдат проглотил последний вареник, и в ту же минуту состав медленно тронулся.

— Ну, сосчитал? — Солдат облизнул ложку и подмигнул.

— Сбился…

— Эх ты, математик!.. Ну, спасибо, баушка! Как говорится, полным-полна моя утробушка, можно ехать дальше. Бывайте! — Он, не спеша, валкой походкой пошел к поезду, который уже набирал обороты. Бабка и внук молча глядели ему в широкую спину. И вдруг он круто повернулся и бросился к ним.

— Ох, извиняйте! Привык на службе бесплатно казенные харчи трескать! На, мамаша, держи! — И протянул Евдохе добрую жменю серебра — видать все, что у него было.

Солдат успел сесть на площадку последнего вагона, помахав им рукой. Ванюшка только теперь перевел дыхание (до этого не дышал), а Евдоха подняла дрожащую руку и перекрестила уходящий эшелон.

Долго и по-хорошему вспоминали в семье Журба веселого солдата-обжору: его деньги пришлись более чем кстати: незадолго до этого пристав за недоимки забрал у них корову, и они смогли тогда, призаняв у соседей, купить другую…

Иван хотел было напомнить давнему знакомцу обо всем этом, но к солдату подошел седоусый мужчина, весь в кожаном, и у них начался какой-то спор. Встревать было неловко, и Журба побрел дальше, разыскивая «начальника, который записывает в Красную гвардию».