Читаем Жизнь и судьба Михаила Ходорковского полностью

— Вот «единичка», — сказал таксист. — Я здесь сидел. Во-он, видите ворота? Нас туда на работу водили.

— Под конвоем?

— А как же. Вон остановка автобусная. Там меня жена ждала. Увидит — махнет ручкой, когда меня мимо ведут. Здесь еще под Мурманском три зоны. И под Питером зоны. Да, вся Россия в зонах! Под Питером зоны черные. И когда сюда привозят зэков, помещают в карантин на месяц. И там бьют, чтобы воров обломать.

— Да, я слышала, что такое бывает.

Эдуард Лимонов писал в «Торжестве метафизики».

— Знаете, в тюрьме ведь нужно одно: не поддаваться, не давать себя в обиду, уметь давать отпор, — продолжал таксист, — а в мирной жизни — совсем другое: обходительным надо быть. Конечно, если человек в семье живет, с женою, он не пойдет обратно, а молодняк только так: выйдет, а на воле-то жить не умеет, тюрьма другому учит — и опять на зону. Бывает еще, что менты специально злобят «комсомольцев», которые повязки надевают, чтобы они сразу к ним, обратно вернулись. С ними легче работать.

Дмитрий Медведев любит рассуждать о том, что система наказаний должна сохранять репрессивную функцию, а не по головке гладить.

Ну, уж, насчет «гладить по головке»… На какой планете они живут?

У меня к пенитенциарной системе всего три требования:

1) Она не должна быть фабрикой по производству инвалидов и отнимать здоровье;

2) Она не должна рвать семейные и социальные связи, чтобы человек не выходил оттуда в вакуум;

3) Если уж не умеем сделать человека лучше, то хотя бы пусть не делает его хуже.

Наша российская тюрьма с успехом нарушает все три.

И является по сути вредным для общества, деструктивным институтом.

Не ново, конечно. Но никто еще не формулировал это для меня так четко и ясно, как сегежский бывший зэк: и что, и как, и почему.

— А хотите, я вам водопад покажу? — спросил он. — Там очень красиво.

— Поехали, — сказала я.

Как же красивы в Карелии озера! Какой простор, какие леса вокруг! Какая гладь! И на глади — острова, как ежи на стекле: в соснах и елях.

Только герой моей книги, к сожалению, этого не видит.

— А второй раз я сидел на Печоре, — рассказывает мой таксист. — Там вода прозрачная: видно на двадцать метров. И рыбины — во! У моего друга тогда дом сгорел, так ему выплатили страховку, и он новый построил. Вот я и говорю матери: «Давай я тебе дом подпалю, выплатят страховку — ты еще лучше построишь». Ну, и подпалил во время грозы. Думал, она догадается сказать, что сигарета, или молния, или проводка. Я тогда курить начал, и весь суд курил. Ее спросили, а она и ляпнула: «Ну, наверное, Володька поджег». Кинулась потом к прокурору: «Ну, с моих же слов!» Да поздно уже. Гадали, сколько мне дадут. За поджог общественного имущества десять лет полагалось, а частного — восемь. Дом был государственный, но мы там с матерью жили. Значит, думали что-то среднее. Дали семь с половиной. Мы там лес валили, а я крановщиком работал. И все время план переполнял. Так что денег заработал — дай боже. И говорю начальнику: «Ты мне УДО, а деньги пополам». Мне тогда два года оставалось. На суде по УДО прокурор смотрит мое дело и говорит: «Нельзя его выпускать, он у вас пятерых охранников раскидал». Они бьют меня в тот раз, а я думаю: «Что, будут вот так палкой обхаживать, а я буду терпеть? Лучше пусть сразу, и сознание потеряю». «Да я все два года даже из дома не выйду», — говорю прокурору. Думал, не дадут УДО. Ан, нет, дали. Сели мы вдвоем с начальником, деньги на две кучки разделили, отметили. Хорошо отметили! Вышли потом прогуляться, а к нам молодняк подкатывает. В общем, очнулся я в Воркуте на нарах. Пьяный вдрызг! Как? Почему? Какая Воркута! Мне же совсем в другую сторону! Машина свернула с дороги и остановилась.

— Сумку можете оставить здесь, — сказал таксист. — Я машину запру.

Сумку я взяла с собой.

Мы углубились в лес: тоненькие сосенки на серых плоских камнях, покрытых ярким, почти салатовым мхом. От водопада шел парень с девушкой. Мой таксист пожал ему руку.

— Это Серега, — пояснил мне. — Водилой в ментовке работает. Сидели вместе.

При ближайшем рассмотрении водопад оказался плотиной, неизвестно зачем построенной — вроде не электростанция. Водохранилище?

Мы карабкались к ней по скользким желтым листьям, едва припорошенным первым снегом.

И мой таксист был обходителен и куртуазно подавал мне руку.

За три часа, пока мы катались, я не услышала от него ни одного матерного слова, хотя у вполне законопослушного пограничника из Мурманска, с которым мы ехали в одном купе, ни одна фраза не обходилась без популярного междометия на букву «б».

Плотина совершенно бела от пены и напоминает Ниагарский водопад, а над нею лежит спокойное, гладкое, как никелированная сталь, верхнее озеро с неровной щеткой леса по берегам и узким проливом куда-то вдаль к синему призрачному берегу.

А над озером — серое в светлых полосах небо. Хотя бы небо у нас одно, и он из зоны видит такое же: легкое, слоистое, странное.