Читаем Живущие в подполье полностью

И лишь после двойной порции коньяку он решился снова, хоть и окольными путями, завести разговор о выборах в Академию, перемежая его бессвязными воспоминаниями об университетских годах или просто невнятным бормотанием. Замолкая, Озорио пристально разглядывал натюрморт над проигрывателем, и всякий раз, казалось, находил в нем новую экстравагантную деталь: горлышко бутылки походило на изогнутую свечу, кусок дыни словно пламенел на огненно-красном фоне, и его молчание, объяснявшееся то ли хитростью, то ли застенчивостью, становилось для Васко невыносимым. Уж лучше бы гость болтал чепуху, ругал его или пытался навязать свое мнение. Васко хотел было расшевелить Озорио.

— В прошлый раз ты спросил, как мы думаем сорвать провокации фашистов, которые могут иметь куда более опасные последствия, чем полагают иные простаки, а своего мнения не высказал. Что ты думаешь на этот счет?

Озорио уклонился от прямого ответа:

— Да, я не высказал своего мнения. Пока что проверяю настроение людей.

Немного погодя, удобно расположившись на диване, Озорио вдруг сказал:

— Знаешь, Васко, стоит только начать, потом не остановишься.

На что он намекал? На обстановку квартиры, на "преступное" буржуазное благополучие? На стремление к славе любой ценой? На вызывающее бесстыдство и равнодушие, которые стали для многих знаменем бунтарства? А ну его к черту! Пускай напивается, если он для этого пришел, если желает таким образом выразить свое презрение. Хотелось крикнуть: "Пей, Озорио! Пей!" Но тело Васко цепенело, точно наливаясь густым ядом, печальное чувство непонятной вины в который уже раз овладевало им. А Озорио все пил, продолжая изучать натюрморт. Он не решался признаться, что привело его сюда, не осмеливался довериться Васко. Вскоре он уже не мог подняться с дивана без посторонней помощи. Когда Мария Кристина вошла с чашкой крепкого кофе, Озорио, у которого слипались глаза, произнес:

— Я слишком много выпил, Васко. Как я только что сказал: стоит только начать, потом не остановишься.

На следующий день события стали развиваться с головокружительной быстротой. Дирекция Академии изобразительных искусств, срок полномочий которой истекал, заявила, что признает законными преемниками лишь избранных путем свободного голосования коллег, а не ставленников официальных властей, которых собираются навязать после политической проверки кандидатов. Был назначен день выборов, но полиция пригрозила запретить их, если обстановка в Академии изобразительных искусств останется неспокойной. Все понимали, что это значит, как и арест двух архитекторов, авторов манифеста, как и скопление отрядов вооруженной полиции неподалеку от мест студенческих митингов, как и анонимные предупреждения, присланные по почте наиболее активным художникам, передовые статьи в правительственных газетах, попытки привлечь на свою сторону общественное мнение — словом, был поставлен на ноги весь аппарат запугивания и репрессий; и все же именно в те дни они осознали, что живы и пробуждаются для борьбы, что еще способны проявить мужество, в которое накануне не верили. Живы и солидарны. Озлобление побежденных сменилось непринужденной общительностью, столица вновь стала городом, где люди смотрели в глаза друг другу, вкушая плоды радости и делясь ими, где бастовал общественный транспорт, мальчишки засыпали в трамваях и босые ноги ступали по траве запретного газона, стала городом Алберто, Полли, простых и честных людей.