Читаем Живущие в подполье полностью

Пауло Релвас слушал Азередо, важно кивая головой, веки у него опухли от бессонной ночи, в глазах мелькало злорадство, рот свело от напряженного внимания, а может быть, это было вовсе не внимание, просто он хотел скрыть насмешливую улыбку. Воспользовавшись паузой, он нацелился ножом прямо в подбородок Азередо и веско произнес:

— Со стороны Гомеса это низко, так и знайте. Он нарочно привлек на границе внимание полицейских, чтобы его арестовали и мы забыли, как он предал товарищей в прошлом году.

— Предал? Быть не может! Гомес просто великолепен! Ведь у него на содержании три женщины, три — вы представляете? — и он из кожи вон лезет, берет любую работу, лишь бы все три ежемесячно и в срок получали приличную сумму. И при этом никогда не жалуется. Где вы найдете лучшее доказательство гражданского мужества?

Пауло Релвас пробормотал что-то невнятное, опухшие веки еще ниже опустились на его воловьи глаза. И поскольку убедительных аргументов у него не нашлось, в ход снова был пущен столовый нож. Узенький лобик керамиста наморщился от досады.

Васко понимал, что унять их будет нелегко, особенно Релваса, который, обрадовавшись возможности очернить репутацию известного литератора, забыл даже о том, что ему давно пора в редакцию газеты. Следовательно, отозвать Азередо в сторону удастся не скоро, а тем временем Жасинта может передумать. "Сегодня. После того как я услышала твой голос, любимый, мы должны встретиться сегодня". Но он хотел, чтобы это "сегодня" превратилось в "сейчас". Васко охватило нетерпеливое желание быть с ней. Свидание в мастерской было лишь началом — Жасинта хотела быть уверенной, что поединок продолжится выбранным ею оружием. А этот несносный Релвас… Впрочем, положение еще больше осложнилось после вмешательства Сантьяго Фариа; неторопливо набивая трубку, он готовил язвительный выпад против Релваса, которому не простил умышленных недомолвок в ежегодном обзоре, ставящих под сомнение его посягательство на роль патриарха отечественной литературы.

— Продал? Когда и кого? — Его смуглый большой палец закрыл отверстие трубки.

Бледное лицо Релваса мгновенно вспыхнуло.

— В октябре, кто же этого не помнит? Он предал ребят из газеты.

— Предал, предал… По-моему, вы выбрали не совсем подходящее слово. Мы все больны, дорогой мой Релвас. — Сунув в рот трубку, Сантьяго Фариа принялся грызть ее. — Нам повсюду мерещится предательство, и мы охотно уличаем в нем других, забывая о собственных уступках. Он, насколько я понимаю, всего-навсего хотел сбросить с глаз повязку, хотел знать, кто его окружает. Разве это преступление?

Дурманящий запах табака раздражал журналиста. Он стукнул кулаком по столу, хотя лицо его оставалось спокойным.

— Да, преступление, раз уж вы употребили это слово. Всякое сомнение преступно.

— Тогда другое дело… А что ты скажешь, Васко, о человеке, который предал, потому что задавал вопросы?

Азередо тоже вопросительно посмотрел на молчавшего Васко, и, хотя побаивался его колкостей, не смог удержаться от возгласа:

— Ты сегодня плохо выглядишь, или мне так кажется? — и, не дожидаясь ответа, стал жевать смоченный в соусе кусок хлеба, на который Гуалтер поглядывал с жадностью, а потом снова ринулся в бой, не испугавшись ножа Пауло Релваса: — Говорите что угодно, а Гомес — человек слова. Содержать трех женщин сразу — это не шутка.

Азередо расстегнул верхнюю пуговицу пиджака, и его рубашка запестрела, как арена для боя быков. Васко решил, что подходящий момент настал. А не поступит ли он опрометчиво? Если бы можно было обойтись без этого евнуха… Но как тогда встретиться с Жасинтой? Сантьяго Фариа откинулся на спинку стула, заложив пальцы за жилет с равнодушным и надменным видом, вызывавшим восторженную зависть его приспешников. Столь же равнодушно прозвучали и его слова:

— Мы начинаем охотиться за ведьмами. Потомки нас пожалеют или просто посмеются над нами.

Это было слишком, и Релвас пошире расставил локти, отвоевывая пространство на квадратном столе.

— Кой над кем и посмеются, не сомневаюсь. Над нашей дерьмовой страной и дерьмовым народом.