Он резко отстранил ее:

— Вы усложнили обстановку.

— Значит… вы боитесь взять меня в натурщицы?

Раздался треск сосновых веток. Васко был уверен, что это Мария Кристина. Едва переведя дыхание, боясь упустить оставшиеся ему секунды, он сдавленным, чужим голосом спросил:

— Когда?

Закушенная губа. Угасающий день. Исступление морских волн. К кому он обращался, к Жасинте или к Алберто?

— Если хотите, хоть завтра.

VII

Многое с тех пор изменилось.

Не всегда их встречи происходили в аккуратно прибранной комнате Барбары с кружевными салфетками, картинами, коврами и коллекцией уродливых безделушек, которые хотелось выбросить за окно. Но кто посмел бы сказать об этом Барбаре, так гордящейся своим гнездышком, уверенной, что ее гости чувствуют себя как дома?

— Скажи честно, Васко, тебе принести чего-нибудь выпить? Даже виски не желаешь? Надо бы устроить маленький бар для друзей. Хочешь коньяку?

А в зимние вечера, когда гулял ветер, от которого эоловой арфой звенела проволока на балконе:

— Ты не возражаешь, если я поставлю в комнату калорифер? Не могу же я допустить, чтобы такой человек, как ты, озяб. Иногда я даже спрашиваю себя, неужели это тот самый Васко Роша…

Он прерывал свою гостеприимную хозяйку:

— Все в порядке. Не беспокойся.

Однако заботливость Барбары трогала его до глубины души. Как и ее инстинкт пчелиной матки, стремление к семейному очагу, где не хватало мужа, детей, друзей дома, которым она могла бы доказать свою преданность. Ответ Васко повергал ее в уныние.

— Иди ты к дьяволу! Никогда ничего тебе от меня не нужно.

Не всегда их встречи происходили здесь. Сначала услужливый Азередо ("Я уже догадался, мой милый, у тебя затруднения"), знающий все грязные тайны города (однажды в некоем баре с низенькими овальными столиками, где в лиловой полутьме, взявшись за руки, сидели пары, двое поднялись, нежно глядя в глаза друг другу, не замечая ничего вокруг, и Азередо восторженно воскликнул: "Они прелестны, правда?"), нашел им комнатушку в рабочем квартале; вместо прямых асфальтированных проспектов с зелеными бульварами посредине короткие улочки, неожиданно упирающиеся в лестницы или дворы с кучами мусора и отбросов, кричат уличные торговцы, окна заставлены цветочными горшками, как флаги, развевается белье, с которого капает на прохожих, не обращающих на это внимание; вот там-то в самом деле требовался калорифер и многое другое, потому что в комнате была лишь железная кровать, коврик с поредевшей бахромой, странное сооружение, вероятно претендовавшее называться туалетным столиком, стул и в отгороженном ситцевой занавеской углу пародия на ванную комнату. У женщины, отворившей им дверь, было ласковое выражение лица, будто она собиралась совершить доброе дело, но при виде изысканной дамы, от которой веяло самоуверенностью и властностью и которая даже без куньего манто выглядела бы настоящей аристократкой, женщина растерялась, ей стало стыдно за себя, за свою бедность, за скудную плебейскую обстановку. И в следующий раз сооружение, претендовавшее называться туалетным столиком, украсилось монументальным кувшином, хвастливо выставляющим круглые бока с видом Неаполитанского залива, а кровать — желтым шелковым покрывалом. Там, где облупилась штукатурка, красовался теперь пестрый календарь, остановивший время на декабре прошлого года, хотя и сто лет назад девушки на календаре могли так же гулять по лесу, подметая юбками осеннее золото. Жасинта не обратила внимания на такую метаморфозу; это он, выходя из комнаты, расправил сбившееся покрывало.