Читаем Живая душа полностью

Пришлось действовать. На опушке леса Александр выбрал подходящее место, сколотил на сосне лабаз, а поблизости, на пригорке, раскидал требуху от освежеванной телки.

Сутки Александр не появлялся у лабаза, только издалека следил, цела ли требуха. Она оставалась нетронутой. И вдруг на следующее утро исчезла без остатка.

Тогда Александр привез на пригорок требуху от другой телки, а вечером отправился на засидку. Вместе с еще одним пастухом, Кишит-Максимом, сели на лошадей, подъехали к сосне. Александр, не слезая на землю, прямо из седла, чтоб не оставить свежих следов, вскарабкался по сосновым ветвям на лабаз. А Кишит-Максим уехал обратно, уведя с собой лошадь Александра.

Оставалось сидеть и ждать волка. Если он взял первую приманку, он придет и сегодня тоже.

Впрочем, он может прийти не сюда, а прямо к стаду, ночующему в двух километрах отсюда и сегодня оставленному без присмотра. Тогда Александр здорово просчитается.

Колхозное стадо сейчас держат в летнем лагере — на огороженной луговине, где построено несколько навесов от дождя и где есть ручей для водопоя. Место там глухое, совершенно безлюдное. С одной стороны — заброшенный поселок, почти утонувший в зарослях малинника и непролазного иван-чая, с другой стороны — обрывистый берег реки и вплотную подступающий лес.

Натворит делов волк, если перемахнет изгородь и очутится в середине стада… Александр просил Кишит-Максима подежурить нынешней ночью, но старик сказал, что нездоров, что хочет наведаться к доктору и пойдет в деревню. Было ли это притворством или правдой — не разберешь.

Так что вполне возможно всякое.

— Думаешь, это простой волк? — спросил вчера Кишит-Максим. — Не-ет, он с причудами…

Темное, сморщенное лицо Кишит-Максима кривилось в усмешке, а руки быстро и нервно перебирали уздечку.

— Он с причудами, — повторил Кишит-Максим. — Вот объясни-ка, почему он объявился здесь, а не в других местах? Деревень много, скот везде пасут. А я нигде про волчьи набеги не слышал, давно уже не слышал. Только здесь это случилось, на Расъю…

— Знать, повезло нам, — сказал Александр.

— Это не нам, это  т е б е  повезло, — с нажимом произнес Кишит-Максим, и усмешка опять искривила его губы. — Мы пасем стадо по очереди, а он выбирает только твои дни.

— Смотри, накаркаешь.

— Не-ет, он только к тебе приходит. Никому другому отчего-то не показывается, а вот тебя навещает. Он с причудами…

— Ты небось решил, что это оборотень? — сказал Александр.

— Назвать-то можно по-всякому, — засмеялся Кишит-Максим. — Но ты же сам удивился, как он на тебя смотрит. Будто вот-вот заговорит. А вдруг возьмет да и скажет: «Здравствуй, Сашка, ты зачем сюда колхозное стадо пригнал?»

Александр только рукой махнул — он еще не понимал, куда клонит Кишит-Максим. А тот, уже без усмешки, проговорил медленно:

— Поспорить могу, что этого волка ты не убьешь. Пускай он не оборотень и по-человечески не заговорит, а ты его не убьешь.

— Это почему же?

— Да так. Кто поверит, что первый раз ты выстрелить не успел? Ты же хороший охотник. Снайпер. Мог бы выследить и прикончить. Кто поверит, что второй раз ты случайно без ружья оказался? Не-ет, все дело-то в другом!

— Несешь ты, Максим, чепуховину.

— Не-ет, — упрямо протянул Кишит-Максим. — Я ж знаю, кого он тебе напоминает. Сразу догадался. И пускай ты у нас не суеверный, а убить не сможешь, рука не поднимется…

Кишит-Максим, которого Александр знал с малолетства, вдруг удивил его. Откуда такая память и такая прозорливость? Давным-давно все забылось, кануло в прошлое, исчезло, как исчезает вот этот заброшенный поселок, затопленный кипящими под ветром волнами иван-чая. И все же старик догадался, чье лицо — из глубин времени, из забытья — возникло перед Александром, когда он увидел прозрачные, с искрами на донышках, волчьи глаза.

Небо на востоке розовело; черней и плотней становилась верхняя кромка леса. Еловые макушки торчали над ней, как обгорелые.

Еще полчаса — и ночная тьма растает совсем. Откроется взгляду вся лесная опушка, полукружьем спускающаяся к реке, и вдали можно будет увидеть окраину поселка. Вернее — заросли иван-чая.

Он давно отцвел, и на гибких его метелках серебрится летучий пух. Когда поднимается ветер, над заброшенным поселком будто метель бушует.

А летом пирамидки иван-чая были ярко-розовыми, легкие пламенеющие волны, как от вспыхнувшего болотного газа, плескались над останками человеческого жилья.

Иногда, очень редко, среди розовых соцветий попадается иван-чай с необыкновенными лепестками — чисто-белыми. Существует поверье, что такой цветок приносит счастье.

Нынешним летом Александр, проходя по бывшему поселку, нарвал целую охапку белого иван-чая и принес домой. Жена Марина не спросила, откуда такой редкостный букет. Сама догадалась.

Источая нежный, свежий запах, лежали цветы на деревянной лавке и будто светились изнутри. А Марина и Александр молча глядели на них.