Отец Антоний был истинный сын матери нашей — Православной Церкви, строгий исполнитель всех ее заповедей и даже советов, глубокий знаток и хранитель ее уставов и преданий. Он всею жизнию доказал, что монашество возможно и в наше время и что заповеди Христовы тяжки не суть. Он был тот скопец по духу, который, оставивши все имение, последовал Христу, вземши крест Его, и внутренним произволением уды свои исказил Царствия ради Божия. От пустынножительства, от стояний и поклонов и частию от болезни, которая также привилась к нему от глухих и болотных лесов Смоленской губернии, ноги его превратились в одну язву, невольно напоминавшую язвы Христовы.

В юности он испытан был Господом необычайным испытанием, вложен был, яко злато в горнило. Это великое горнило была горевшая Москва в 1812 году; в ней отец Антоний с немногими соотечественниками оставался, как бы преданный в жертву вместе с древнею нашею столицею, Иерусалимом России. В этой вавилонской пещи девственный юноша, достойный по чистоте быть причтенным к отрокам Халдейским, укрепился верою в Промысл Божий, изводящий возлюбленных своих из нечаяния в желанный покой безмолвия. Он, как пленник, носил на раменах своих тяжелый параман — неприятельския ноши и смиренно преклонял выю свою под тяжелое иго, наложенное временно десницею Вышнего на всю Россию. Потом перешел к пустынножительству, потом в ваши леса, где с братом своим они были первыми пчелами вашей скитской пасеки, собирателями и делателями того благоухающего меда и сота, который впоследствии усладил и наши иссохшие гортани. С того времени прекрасные цветы монашества возросли в обители вашей и доселе ее украшают. Потом, после краткого настоятельского послушания, перешел к страдальческому, болезненному покою, который увенчался, как пишете вы, монашескою радостною кончиною.

Покойный отец Антоний был истинный бескровный мученик послушания. Повинуясь старшему брату — старцу и настоятелю — во всем, уничтожая себя и свою личность, будучи токмо исполнителем приказаний отца-брата, он, однако же, невольно блистал и сам собою, Богом данными и усугубленными талантами. Превосходный чтец и певец, один из лучших уставщиков всего монашества, он был первым украшением оптинской, особенно скитской, церкви, которая стала для него любимым, единственным местом духовной отрады, его первою мыслию, его жизнию. Он соблюдал в ней порядок, ее священный чин, возлюбил ее красоту, чистоту; готов был устами отвевать малейшую пылинку, замеченную им на лице возлюбленного его малого храма, восходившего при нем постепенно в свое благолепие и срубленного вначале его секирою. Служение девственного старца было истинным богослужением. Весь отдаваясь Духу Утешителю с первого воздеяния рук, он до исхода из храма не принадлежал себе, а, кажется, перерождался и соединялся с херувимами, которых изображал втайне пламенным и стройным служением своим.

Исходя из церкви для келейной тихой жизни, он становился опять первым рабом старшего брата, безмолвником по любви и по благословению отца. Послушание заставило его противу природы своей принять на время настоятельство малоярославецкое. Но, вырванный из улья скитского и аскет по влечению сердца, он только томился на своем послушании (не стану говорить, сколь тяжко оно!) и потом с радостию возвратился в родной монастырь и, конечно, оградил себя, как и в мое время, целыми стенами отеческих книг от всяких искушений, кроме болезни. Я не знал такого любителя чтения, как покойный отец Антоний. Беседа с почившими святыми была для него всегда препровождением того времени, которое для многих течет как-то тяжко и долго, а для него, при его природной веселости, шло незаметно при однообразной скитской жизни моего времени. Скажу, что при строгости к самому себе, при внимании и хранении уст, он иногда легкою, милою шуткою изредка вызывал улыбку ближайших к нему. Она, эта шутка, как нечаянная искорка или блестка на темной монашеской мантии, тотчас потухала. При мне (назад тому 30 почти лет) учеников у него было немного. Только всею душою преданный ему Савватий185 был его келейником и оберегателем нестяжательного старца. Немного найдется и Савватиев по верности и преданности.

Простите, что не более воспоминаний сохранил я о кратком времени моего соседства с покойным. Что пришло в голову, то и передаю в ваше распоряжение, как высохший и выдохшийся листок, сохраненный 30 лет между листами позабытой книги.

<p><strong>Замечательный случай, бывший по смерти игумена Антония</strong></p>