Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

Когда мать Джоан достаточно оправилась, чтобы заботиться о детях (с помощью прислуги, конечно), между ней и дочками пролегла широкая пропасть. После болезни женщина частично оглохла, и чтобы слышать окружающих, ей приходилось пользоваться слуховой трубкой[825]. «Я чувствовала, что она ужасно одинока, – рассказывала Джоан о маме. – Я это очень остро осознавала. Часто пыталась представить себе, как ужасно тихо должно быть внутри глухого человека. Вы бывали когда-нибудь на севере, где много снега? Это тишина, которую почти что слышишь»[826]. Казалось, самым важным шумом в тихом существовании ее матери были какие-то безмолвные стихи…

Общение в семье взрослых и детей практически отсутствовало. Джоан вспоминала, что и сама она никогда не разговаривала, как разговаривает ребенок, а иногда чувствовала, что ее рот вообще не работает. И даже если кто-то осмеливался что-то произнести, сразу же слышался чей-нибудь умоляющий шепот: «Замолчи».

Знаменитый дед, появляясь в их квартире по воскресеньям, тоже никогда не разговаривал с внучками. «Думаю, он был очень стеснительным, – рассказывала Джоан. – Он мне нравился. Я тоже с ним не разговаривала»[827]. Из-за всеобщего молчания Джоан начала самовыражаться двумя доступными способами: письменно и через творчество. Первое из этих занятий было связано с мамой, второе – с отцом.

В круг профессионального общения Мэрион Штробель входили самые известные поэты и писатели того времени. «Поэты самого разного типа и писатели, приехавшие в США из Европы или откуда-то еще. К мисс Штробель все ходили», – рассказывала подруга Джоан – Зука[828]. В уютной гостиной в квартире Митчеллов и за семейным обеденным столом можно было встретить Роберта Фроста, Карла Сэндберга, Эдну Сент-Винсент Миллей и Торнтона Уайлдера, который читал рассказы Джоан и ее сестре Салли[829]. Писатели и поэты шутили (они, в отличие от родных, разговаривали!), и это удивительно освежало и вдохновляло девочку. Когда приходили гости, мрачные оттенки, в которые обычно бывали окрашены трапезы семейства Митчелл, куда-то исчезали. И вдохновленная Джоан пробовала свои силы в поэзии.

Эта строфа из стихотворения «Осень», опубликованного в журнале Poetry. Автор – десятилетняя Джоан[830].

В том же году девочка увлеклась живописью. И взяла, по собственному определению, «“жестокую” высокую ноту». «Потом я никогда больше не пользовалась такими яркими цветами, – рассказывала она. – Тогда у меня все было красным и желтым»[831].

Склонность к изобразительному искусству перешла к Джоан, скорее всего, от отца. Джимми Митчелл был художником-любителем, который, по словам Джоан, рисовал как Тулуз-Лотрек[832]. Учитывая противоречивые и порой даже антагонистические взаимоотношения Джоан с отцом из-за ее интереса к живописи, вполне логично предположить, что родитель очень сильно жалел о невозможности посвятить себя профессии художника.

С одной стороны, именно отец познакомил Джоан с выдающимися чикагскими музеями – Джоан увидела первую большую выставку Ван Гога в США в Художественном институте, когда ей было одиннадцать; экспозицию привезли после показа в Музее современного искусства в Нью-Йорке[833]. Джимми же водил Джоани в зоопарк писать акварелью животных, брал с собой на пленэр[834].

С другой стороны, он чернил и обесценивал все, что она делала. Создавалось впечатление, будто он приобщал дочь к искусству только для того, чтобы ему самому было с кем соревноваться как творцу, причем рассчитывал он на явный свой перевес[835]. Отец явно не прогнозировал ни большого таланта младшей дочери, ни ее невероятной целеустремленности.

Какой бы сложный вызов ни бросал отец, девочка непременно достигала успеха. Но за ним никогда не следовали ни похвалы, ни поздравления – только новые, еще более трудные задания. Когда Джоан было одиннадцать или двенадцать, она считала, что «обязана стать профессионалом» в чем-то одном – в литературе или живописи. Отец сказал, что если она будет «мастером на все руки», то не будет «мастером ни в чем»[836]. И Джоан, возможно, не желая огорчать отца, выбрала живопись. Но Джимми и тут оказался недоволен: «Вы не умеешь рисовать! Разве ты можешь стать художником?»[837].

Однажды он кричал дочери: «Ты никогда не будешь говорить по-французски так же, как я! И рисовать так же, как я! Ты вообще ничего не можешь делать так хорошо, как я, потому что ты женского пола!» И тут же, на следующем выдохе, обвинил ее в том, что она ведет себя как мальчишка и двигается как мальчишка[838]. Джоан была эмоционально раздавлена и, несомненно, растеряна, но ради любви девочка была готова на все: быть мальчиком, девочкой – все равно, главное – самой-самой лучшей.