Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

Короче говоря, Джоан оказалась в стране, где из-за постоянных забастовок невозможно было купить даже самого необходимого; где из-за уличных протестов регулярно останавливалось движение транспорта, а физическая месть нацистским коллаборационистам была явлением не только регулярным, но и порой публичным.

Женщин, которых заклеймили за связь с врагом, можно было увидеть на улице с татуировкой свастики на лбу. Враждебность к соотечественникам, которые помогали немцам, выражалась в произносимой злым шепотом фразе: «Они за это заплатят». В годы войны это давало французскому Сопротивлению силы продолжать борьбу, даже когда победа казалась невозможной. Но, как говорила Симона де Бовуар, когда «им» действительно пришлось платить по счетам, радость почему-то не пришла на смену ненависти, гневу и страху[952].

Ко всем этим мучительным проблемам внутри французского общества добавлялись вопросы, связанные с внешним влиянием. Франция оказалась в положении каната, который перетягивали СССР и США. Это давало многим интеллектуалам основания опасаться, что американский послевоенный протекторат в Западной Европе приведет к упадку местной культуры; что американская музыка, кино, литература и даже живопись погубят, задушат и так едва дышащую после войны творческую среду Франции.

Реальным воплощением этих страхов стали демобилизованные американские военные, которые заполонили Париж и наводнили его деньгами, а также полчища гражданских американцев, приезжавших полюбопытствовать, что осталось от былой славы этого города. Как и в 1920-х, доллар США стоил целую кучу французских франков. «Одна коммунистическая газета писала: “Если вы услышите на улицах Парижа французскую речь, считайте, что вам крупно повезло”»[953].

Зука и Луи приютили Джоан, пока она не сняла себе мастерскую в Латинском квартале на втором этаже здания на улице Галанд, 73, близ собора Парижской Богоматери[954]. Девушка была взволнована и напугана, она писала Барни: «Во мне роится столько чувств – не знаю, откуда они берутся и как от них отделаться – я чувствую, будто уже была здесь раньше, что мне было тогда ужасно одиноко и что все это было очень давно»[955].

С пайковыми карточками в руках она прочесала весь жаркий город и в итоге нашла все, что ей было нужно, даже материалы для живописи[956]. Но несчастье, царящее вокруг, просто удручало. Париж был красив, но лишь до тех пор, пока ты не видел его измученных жителей. Джоан писала:

Думаю, я сделана не из того теста, из которого сделаны эти люди – думаю, я не смогла бы пройти войну так, как это сделали они – не смогла бы страдать, как страдали они[958].

Джоан не пробыла во Франции и недели, когда Барни начал строить планы навестить ее там[959]. «Привези одеяла и не впадай в депрессию, – написала ему Джоан. – Просто заканчивай работу и поскорее приезжай, мы будем купаться в синем море и трахаться на желтом песке – без твоих писем я бы уже сбрендила»[960].

Джоан умудрилась найти в Париже подрамники и кроликовый клей для натяжки холстов и вскоре приступила к реализации операции в стиле промышленного конвейера, подготовив в своей однокомнатной залитой ярким светом мастерской с огромными окнами сразу восемь больших полотен[961].