В том сезоне возвращение получилось особенно трудным. Хелен, оказавшись в Нью-Йорке, опять столкнулась с грустью и болью, от которых, собственно, и сбегала за границу. Временное отсутствие сделало эту тоску только сильнее. Однажды в воскресенье днем, вскоре после возвращения, художница встретилась с Джоном Майерсом выпить по кружке пива. «Хелен была потрясена самоубийством матери. Тем не менее присущая ей от природы серьезность была подкреплена сильной волей и грандиозными амбициями», — написал он несколько лет спустя. Джон хорошо запомнил тот осенний день, потому что его очень удивили следующие слова Хелен. «У меня сильное предчувствие, — призналась она ему, — что я вряд ли доживу до 35 лет». Хелен на тот момент было всего двадцать пять, но у нее «уже был чрезвычайно грустный взгляд на жизнь»[2004]. Эту свою сторону художница крайне редко показывала миру. Франкенталер позволила Джонни Майерсу заглянуть под маску сияющей, зачастую жизнерадостной и веселой личности, которую она носила в обществе. И это, несомненно, стоит расценивать как знак огромного доверия к нему.

Практически сразу после возвращения из Европы Хелен принялась топить свою тоску в маниакальной активности. Через две недели она заявила Клему, что хочет попробовать с ним расстаться[2005]. Затем художница договорилась с Джоном о сроках своей третьей персональной выставки — с 16 ноября по 4 декабря. Прежняя Хелен вернулась. «Думаю, одна из причин, по которым это получилось, состояла в том, что я сразу же занялась подготовкой к выставке», — написала она Соне и пояснила:

Последнее Хелен ничуть не беспокоило. Это было бы для нее знаком почета. Если критики, коллекционеры и широкая публика, которая наконец-то осмелилась понемногу посещать выставки авангардного искусства, не понимали ее произведений или если последние им откровенно не нравились, то Франкенталер спокойно могла жить дальше. Хелен относилась к особому биологическому виду. Она видела работы художников вроде нее на стенах музеев всей Европы. Она, ее коллеги и товарищи были неотъемлемой частью давней и важной традиции. В любом случае, такие чувства Хелен показывала миру. В это ей необходимо было верить, чтобы продолжать идти выбранным курсом. Наедине с собой она металась между сомнениями и мечтами. Вот если бы только можно было существовать исключительно в работе, в искусстве. И ее не мучили бы никакие внутренние сожаления и взаимные упреки в отношениях с другими людьми. Вот если бы жизнь не посягала на творчество.

Глава 42. «Красный дом»